Теперь Северус точно мог сказать, что спустя столько лет место болезненной, иссушающей, безнадежной страсти постепенно заняла пустота. Можно было наполнить эту пустоту чем-то живым, земным, как поступил бы любой нормальный человек на его месте. Но Снейп «нормальным» себя никогда не считал, с этой «ненормальностью» он даже не пытался бороться, отчасти бравируя ею перед самим собой — это в какой-то степени возвышало его над толпой, смешиваться с которой он не любил никогда. И только в глубине сознания он прекрасно понимал, что его отказ заполнить образовавшийся вакуум объясняется не столько нежеланием что-то менять в сложившемся порядке вещей, сколько страхом перед новой болью. А то, что боль последует, он знал наверняка, в его жизни по-другому и быть не может. Он действительно любил читать Ремарка, Беркович верно подметила, и ему очень хорошо запомнилась фраза, брошенная одним из героев его повестей: «Ты только не подпускай к себе никого близко… Подпустишь — и захочется удержать, а удержать-то никого и нельзя».
Да еще этот Дамблдор, попробуй его пойми. То все эти годы он ему прозрачно намекал на то, что долг — долгом, а о себе не грех и подумать, чем раздражал его немыслимо, то теперь вот не менее прозрачно намекает, что необходимо не отвлекаться ни на что и сосредоточиться на Поттере. Хотя, может быть он и прав — сейчас не самое подходящее время для налаживания личной жизни, как бы этого ни хотелось. А вот как назло ему впервые в жизни захотелось чувствовать, что нужен хоть кому-то, кроме Дамблдора, чтобы этот «кто-то» ждал его не для того, чтобы выслушать очередной отчет и под чаепитие навешать новое сложновыполнимое задание, а просто так. Просто потому, что дорожит им как человеком, а не как орудием долга и возмездия. И от осознания этого желания заполнить привычную пустоту ему становилось страшно.
Он не мог сказать точно, когда понял, что ему становится не по себе, если он не видит Беркович хотя бы в течение нескольких секунд за день. Просто в один прекрасный день поймал себя на том, что, гуляя по окрестностям Хогвартса, невольно ищет глазами ее хрупкую фигурку, ее вечно разлетающийся «хвост» из собранных на затылке волос и знакомый жест, когда она подносит к глазам свой любимый магловский военный бинокль, обозревая окрестности с виадука. А найдя, успокаивается и невольно любуется.
Если ему удавалось увидеть ее хотя бы мельком, весь оставшийся день он ходил до странности спокойным и почти довольным, даже Поттер не был в силах вывести его из этого состояния. В те дни, когда она не попадалась ему на глаза, он не находил себе места, без особой цели слоняясь по коридорам, чтобы хоть как-то отвлечься от грызущего изнутри беспокойства, и срывая раздражение на подворачивающихся студентах. Поначалу он думал, что это все из-за того, что опасность, угрожающая ей, никуда не делась, а он чувствовал себя странно ответственным за ее судьбу. Но здесь, в Хогвартсе, под покровительством Дамблдора, на глазах у других авроров, постоянно страхующих друг друга, он мог бы и не изводить себя мыслями о том, что ее некому защитить.
Все чаще он стал замечать, что в мыслях уже называет ее только по имени, а не «Беркович» или «девчонка». Обращаясь к ней с привычной язвительностью, он с удовольствием отмечал, что она нисколько не обижается на его сарказм, а отвечает ему в том же духе, смело глядя в глаза. То, что раньше, когда она была студенткой, раздражало его, теперь вызывало если не восхищение, то неодолимую симпатию — и вечный ореол вокруг лица из непослушных кудряшек, выбивающихся из прически, и этот ее взгляд, пристальный, изучающий и при этом мягко-бархатистый, манера теребить что-нибудь в тонких пальцах, покусывать кожицу на верхней губе…