Диана медленно прошлась по комнатам, оставляя вереницу следов на белесом от пыли полу. Сердце гулко билось где-то в висках, будто стиснутое невидимой рукой, но слез не было. Она вернулась в гостиную, села на диван и тупо уставилась в неработающий телевизор. Так они с матерью обычно и сидели, в то время, когда тетя любила расположиться в кресле в углу комнаты. Телевизора оттуда видно не было, но Сара и не смотрела его, только слушала — почти ослепла в последние годы. Часы на каминной полке давно не шли — батарейка села, посеревший тюль на окнах чуть заметно колыхался — в том месте оконная рама закрывалась неплотно и в сильный ветер оттуда свистало не хуже чем в каминной трубе. Диана встала, подошла к шкафу и робко, словно боялась, что кто-то может услышать, открыла одну дверцу.
К ее ногам выпали скрипичный футляр и стопка пожелтевших листков и, присмотревшись к ним получше, Диана узнала скрипичные партии всех произведений, которые когда-либо играла ее мать. Некоторые листы представляли собой не отдельные партии, а целые куски оркестровых партитур, непонятно, правда, зачем Мира их хранила.
Давно сдерживаемые слезы хлынули потоком. Диана медленно и трепетно перебирала листки, поднося их к глазам, узнавая ноты, указания темпа или названия инструментов на итальянском. Ей хотелось думать, что бумага все еще хранит тепло от пальцев Миры, и что это тепло способно передаться и ей и придать сил. Когда Диана была еще маленькой, Мира надеялась, что дочь пойдет по ее стопам, поэтому и начала обучать ее нотной грамоте. К сожалению, ничего путного из ее желания не вышло — Диана удивительным образом сочетала в себе почти абсолютный слух с полным нежеланием заниматься музыкой. Максимум на что хватило ее силы воли — разучить и коряво сыграть одной рукой на пианино «Зеленые рукава». Если бы она все-таки связала свою жизнь с музыкой, если бы мать с теткой все-таки послали куда подальше МакГонагалл с ее предложением отдать Диану в Хогвартс (имели ведь полное право отказаться), все могло бы быть по-другому…
Отложив листки, Диана очень осторожно, словно ребенка, взяла в руки футляр. Застежки тихо щелкнули, открываясь, и Диана извлекла из уютного, мягкого, обитого серым бархатом нутра скрипку. Она разглядывала ее пристально, словно хотела впитать в память все детали вещи, ставшей для нее практически единственным ярким напоминанием о матери, даже еще более ярким, чем фотографии — фотографироваться Мира не любила. Диана провела кончиками пальцев по верхней деке, прослеживая рисунок дерева, просвечивающий сквозь лак, дотронулась до струн, погладила эфы. Лак на грифе с нижней стороны поблек от постоянного трения, один из колков треснул, на смычке несколько конских волосков выбилось из крепления и теперь болтались, похожие на желтоватые рыболовные лески. Диана вдруг подумала, что за все эти годы забыла, как вообще когда-то звучала эта скрипка, хотя раньше, еще в школе, ей порой даже снился этот звук, она могла бы узнать его из сотни других инструментов, даже не видя. Когда-то очень давно (в прошлой жизни) у нее тоже была скрипка, маленькая, детская, но ее довольно быстро продали, когда поняли, что заставить Диану заниматься музыкой не легче, чем уговорить котов не орать в брачный период. Сара поспешила избавиться от инструмента, пока Диана в приступе отвращения не разнесла скрипку в щепки выбросом стихийной магии.
Все последние полтора года после гибели семьи Диана старательно бегала от воспоминаний, от мыслей о том, каковы были последние минуты жизни ее матери и тети. Ей пришлось научиться этому, чтобы не сойти с ума, изводя себя чувством вины (если бы она тогда не поддалась на уговоры Стива и они не пошли бы в кино, все могло бы быть совсем по другому, если бы она уговорила мать и тетю взять билеты на самолет на неделю раньше, если бы…) и пониманием того, что она ничего не может сделать для того, чтобы отомстить — пожизненное заключение, пусть даже в Азкабане, было слишком милосердным наказанием за то, что сделали эти ублюдки. И вот теперь она словно компенсировала эти полтора года борьбы с собственной памятью и вспоминала, вспоминала, перебирая материальные свидетельства прошлой, мирной и спокойно жизни.