Она перевернула все шкафы и ящики, пока не отыскала альбом с фотографиями. Быстро пролистав страницы со своими снимками, Диана нашла единственную, отведенную под фотографии матери. Их оказалось всего четыре — за все шестьдесят пять лет ее жизни. На одной из них она держит годовалую Диану на руках, глядя куда-то в сторону от объектива, на другой Мира в составе квартета сидит на пустой сцене, немного вполоборота к зрителю, держа скрипку в руках, на ее лице застыло отрешенное выражение, которое часто бывает у скрипачей, когда они опускают взгляд. Самой Диане больше всего нравилась совсем другая фотография — первая, сделанная после войны, где Мире было всего шестнадцать. С нее смотрела исхудавшая девушка-подросток, выглядевшая почти ребенком, с едва отросшими после лагеря чуть волнистыми русыми волосами и серыми глазами, а во взгляде ее, казалось, навсегда застыли страх и настороженность. Отголоски этого страха, так отчетливо заметного на этой фотографии, время от времени мелькали и во взгляде взрослой Миры. Диане иногда казалось, что на фоне невероятно деятельной, общительной и языкастой до грубости Сары Мира казалось какой-то сломанной, потухшей. Хотя это было обманчивым впечатлением. Мира всегда была такой, еще до войны — тихая, погруженная в себя и при этом сильная — именно этим умением закрывать сознание от мерзостей окружающего мира. Во всяком случае, этот дар плюс некоторые магические способности позволили ей выжить и не сойти с ума, а после войны не только восстановить навыки игры на скрипке, но и достичь уровня мастерства, достаточного для того, чтобы ее взяли играть в Лондонский филармонический оркестр.
Вволю наплакавшись, Диана с трудом поднялась с пола. Несколько дней назад она впервые почувствовала шевеление ребенка и теперь постоянно дотрагивалась до живота, в ожидании снова ощутить под пальцами едва ощутимые толчки. Она почти постоянно разговаривала с ним, чаще мысленно, чтобы никто не услышал, но иногда и вслух. Вот и сейчас она успокаивающее провела рукой по уже округлившемуся животу и, улыбнувшись через силу, прошептала:
— Все, маленький! Я больше не буду, не ругайся! Это не самое веселое место, я знаю. Но теперь это наш дом. Здесь нас никто не достанет. А если кто сунется, пожалеет…
* * *
«Последний раз аппарирую, черт подери!» — успела подумать она, прежде чем тошнотворно-давящий вихрь аппарации закрутил ее, протаскивая через пространство. Приземление, как ни странно, получилось довольно удачным — она не упала и только слегка пошатнулась, нелепо взмахнув руками для удержания равновесия.
Впрочем, радость от удачной аппарации тотчас улетучилась, когда до нее дошло, что в доме есть кто-то еще, кроме нее. Нет, никаких звуков из глубины дома не доносилось, но где-то явно горел свет (кажется в гостиной, хотя она могла и ошибаться), ее обоняния коснулся едва уловимый запах, похожий на аромат женского дезодоранта, а какое-то шестое чувство подсказывало, что и ее появление не осталось незамеченным для того, кто притаился в доме.
Хотя заклинания, наложенные покойным Грозным Глазом, должны были в буквальном смысле размазать по стенам любого, у кого на руке была Темная метка, Диана все же испугалась — после падения Министерства всеми членами Ордена было решено в этот дом не возвращаться. В конце концов, сюда могли пробраться сторонники Волдеморта, еще не успевшие обзавестись Меткой. Она выставила вперед палочку и беззвучно прошептала:
— Гоменум ревелио!
«Ни черта себе, да их тут трое!» — успела подумать она, и в следующее мгновение ломающийся мальчишеский басок крикнул «Петрификус тоталус!» и в нее полетел красный луч. Легко отправив его в стену коридора, она тут же послала ответный, с треском ударившийся в дверь, ведущую на кухню.
— Что, Поттер, так и не научились невербальным заклинаниям? — язвительно спросила она, направив палочку в сторону двери, за которой притаился нападавший. Сразу же вслед за этим послышалось перешептывание, и из двери, ведущей в кухню, появился сначала сам Гарри Поттер, за ним Рон Уизли, а затем и мисс Грейнджер — все трое с палочками наперевес и с не очень дружелюбными выражениями на лицах.