Воспользовавшись свободой, Диана принялась наводить порядок в квартире, закинула в машинку детские вещички, поставила в духовку курицу и терпеливо села дожидаться Елизавету. Та появилась через час, Диана покормила ребенка, затем они пообедали, после чего Диана уложила сына спать и незаметно отключилась сама.
Когда Диана проснулась, Елизавета уже ушла. Сонно протирая глаза, она приподнялась на локте и посмотрела на лежащего в своей кроватке ребенка. Выражение его лица, сосредоточенно-недовольное, говорило о том, что пора менять подгузник. Еще немного помедлить — и он раскричится.
Она вздохнула и принялась его раздевать. Отводя лицо в сторону, запихала испорченный «памперс» в полиэтиленовый пакет и прицельно бросила в урну, стоявшую у двери в переднюю — за четыре месяца она наловчилась попадать в нее всякой всячиной не хуже Шакила О’ Нила. После чего подхватила Брайана под мышки и понесла в ванную.
Если и было что-то, что Брайан не любил, больше чем испачканные подгузники, это было именно подмывание. Причем просто купаться в ванночке ему нравилось, но почему-то процедура обливания теплой водичкой каждый раз сопровождалась громким и крайне недовольным ревом. Вот и теперь — как только ребенок понял, что его несут в ванную комнату именно подмываться, он сначала тоненько захныкал, а когда первые струйки теплой воды из душа коснулись его кожи, заголосил на полную мощность. Когда это случилось впервые, у Дианы был настоящий шок — она подумала, что пустила слишком горячую воду и обварила ребенка. Хорошо еще, Елизавета оказалась рядом. Вообще нежданную родственницу ей словно Бог послал — первые дни после выписки из больницы Диана пребывала в состоянии между истерикой и ступором. Она не знала, как взять малыша (ей все время казалось, что она может ему что-нибудь сломать), каждый его писк воспринимался ею как сигнал боли и она ударялась в панику, что он заболел. Она не знала ни как менять подгузники, ни как его купать и подмывать, ни как ухаживать за собственной грудью, чтобы не было мастита. Это теперь она все делала «на автопилоте», хотя и спала по-прежнему урывками: организм уже привык к такому сломанному режиму.
Когда с водными процедурами было покончено, Диана завернула сына в полотенце и понесла обратно в комнату. Привычными движениями она обработала его специальным кремом, присыпала тальком и надела новый подгузник. Брайан, вместо того, чтобы успокоиться, продолжал хныкать и беспокойно вертеться. Она сняла с него подгузник и внимательно осмотрела, думая, что он нервничает из-за раздражения на коже, но все было в порядке. Снова упаковала его в подгузник и взяла на руки, но и это не помогло — малыш плакал все громче.
— Ну, что ты, солнышко? Не выспался? — прошептала Диана, дотрагиваясь губами до его лба, чтобы проверить температуру, но лоб не был горячим. «Животик болит», — подумала она и принялась расхаживать по комнате, укачивая мальчика и вполголоса напевая.
Сын немного успокоился, но почему-то продолжал вертеть головой, будто в поисках невидимого раздражителя. И тут Диану осенило прислушаться, и до ее уха донесся странный звук — будто в соседней комнате жужжит посаженный в банку крупный жук. Тонкий слух ребенка уловил это жужжание гораздо раньше, чем она, и этот звук ему определенно не нравился.
«Блокнот!» — вспыхнуло в ее мозгу, и она бросилась к письменному столу, в ящике которого все это время лежал «связной блокнот», который она не вынимала уже, кажется, месяца два. Рванула на себя ящик и схватила маленькую черную тетрадку, которая была теплой и теперь нетерпеливо вибрировала в ее ладони. Дрожащими руками раскрыла на последней исписанной странице и в глаза ей бросилась запись, сделанная смутно знакомым почерком:
«Твой Розье перебрался из поместья в Лондон и каждый день шастает по Лютному до борделя мадам Брунхильды. Сам не видел, люди донесли. Лотнер».
При воспоминании о Розье дыхание участилось, а в душе начали подниматься давно забытые слепая ненависть и желание убивать. И подспудно закралось подозрение: Лотнер — не член Ордена Феникса и блокнота у него никогда не было. А что, если это ловушка?
На другом конце связи будто уловили ее сомнения, блокнот снова завибрировал, а на странице проявилась следующая фраза, сделанная другим, на сей раз хорошо знакомым почерком: