«Юхан, я знаю, что у вас там к Темным искусствам относятся с большей терпимостью, чем в Хогвартсе. Знаю также, что ты — специалист по рунам и древней магической истории, но все же наберусь наглости и попрошу тебя осторожно поразведать насчет одной вещи. Сразу предупреждаю — это очень темная сфера, в которую не рискуют соваться многие опытные маги. Меня интересует вот что: можно ли лишиться тела, но при этом не умереть и сохранить возможность вновь возродиться в чужом теле или же восстановив свое собственное. Мне не нужно подробное описание способа воскрешения, просто хочу знать, возможно ли такое вообще. Только будь осторожен, добывая информацию, в конце концов, это не вопрос жизни и смерти, чтобы рисковать».
Приписав еще пару абзацев о себе и своих планах на следующий учебный год, Диана свернула пергамент в аккуратную трубочку и привязала его к совиной лапке. Когда птица склевала все крекеры, она погладила сову и сказала:
— А теперь марш обратно!
* * *
Диана со смешанным чувством гордости и неуверенности в себе разглядывала значок старосты Слизерина на своей новенькой мантии с серебряными пряжками вместо пуговиц. Хотя стать старостой она никогда не мечтала, ей льстило доверие, которое было ей оказано, как лучшей студентке факультета. Больше всего ей грело душу то, что теперь у нее будет отдельная комната и она сможет пользоваться ванной старост, а не торчать в вечной очереди, ожидая, когда первая красавица Хогвартса, помешанная на собственной внешности Лорелла Фэйрфакс соизволит освободить общую ванную комнату. И теперь без зазрения совести можно будет шляться по коридорам после отбоя в поисках нарушителей распорядка, а на самом деле это означало возможность обследовать те закоулки замка, которые ей прежде были недоступны. Был, правда, один минус в ее нынешнем положении — изображать из себя сурового старосту, грозу нарушителей дисциплины не было ни малейшего желания. Но чего не стерпишь за возможность насладиться, наконец, гордым одиночеством!
Когда она в первый учебный день вышла к завтраку в Большой зал, неожиданно прямо напротив нее за столом оказался Джулиус Руквуд. Едва кивнув ей, он небрежно уселся на скамью и, поддернув рукава мантии, насмешливо произнес:
— Ну что, Беркович, к тебе теперь только на «вы» и шепотом?
— Нет, что ты, — в тон ему ответила Диана, — достаточно просто не шипеть мне в спину «грязнокровка»!
— Я никогда тебя так не называл, — Руквуд мрачно зыркнул на нее из-под белесой челки.
— Не называл, — согласилась Диана, — но я отлично знаю, как относятся к таким, как я в таких семьях, как твоя. Если бы не известные обстоятельства, вы бы со мной точно не церемонились.
— Ну, что уставился, скажешь нет? — спросила она после непродолжительного молчания, насладившись злостью парня. Ее покоробило то, что Руквуд, прежде едва отвечавший сквозь зубы на ее приветствия, теперь, после того, как ее сделали старостой, сам подходит к той, которую прежде не считал достойной внимания, и первым пытается завязать разговор. Знаменитая слизеринская хитрость, правда, в довольно топорном исполнении.
— Достаточно, если ты и твои чистокровные приятели просто не будете саботировать мою работу в качестве старосты и пытаться подставить мне «ножку», — добавила она уже более мирным тоном и, залпом допив кофе, решительно встала из-за стола.
На шесть вечера было запланировано собрание квиддичной команды факультета. С уходом Лакоста и Паркинсона предстояло выбрать нового капитана, вратаря и третьего «охотника». С тяжелым чувством Диана вышла из ворот замка и направилась к стадиону. Разговор предстоял не из легких, тем более она уже знала — в новые капитаны команды прочат именно ее.
Засунув руки в карманы мантии, она неторопливо шагала по зеленой траве стадиона. В центре поля уже дожидались оставшиеся игроки — Милагрос, Маркус Флинт, «ловец» Марвин Оуэн, еще один «загонщик» Рудольф Каннингем и еще несколько человек — кандидаты в новые игроки. Все были в спортивной форме, с метлами. И все как один недоуменно уставились на Диану, одетую в школьную форму.
— Почему ты не в форме? — спросил Флинт.
— Надо поговорить, — смущенно сказала Диана. На несколько секунд воцарилось молчание, а потом тот же Флинт произнес: