К ее ногам выпали скрипичный футляр и стопка пожелтевших листков и, присмотревшись к ним получше, Диана узнала скрипичные партии всех произведений, которые когда-либо играла ее мать. Некоторые листы представляли собой не отдельные партии, а целые куски оркестровых партитур, непонятно, правда, зачем Мира их хранила.
Давно сдерживаемые слезы хлынули потоком. Диана медленно и трепетно перебирала листки, поднося их к глазам, узнавая ноты, указания темпа или названия инструментов на итальянском. Ей хотелось думать, что бумага все еще хранит тепло от пальцев Миры, и что это тепло способно передаться и ей и придать сил. Когда Диана была еще маленькой, Мира надеялась, что дочь пойдет по ее стопам, поэтому и начала обучать ее нотной грамоте. К сожалению, ничего путного из ее желания не вышло – Диана удивительным образом сочетала в себе почти абсолютный слух с полным нежеланием заниматься музыкой. Максимум на что хватило ее силы воли – разучить и коряво сыграть одной рукой на пианино «Зеленые рукава». Если бы она все-таки связала свою жизнь с музыкой, если бы мать с теткой все-таки послали куда подальше МакГонагалл с ее предложением отдать Диану в Хогвартс (имели ведь полное право отказаться), все могло бы быть по-другому…
Отложив листки, Диана очень осторожно, словно ребенка, взяла в руки футляр. Застежки тихо щелкнули, открываясь, и Диана извлекла из уютного, мягкого, обитого серым бархатом нутра скрипку. Она разглядывала ее пристально, словно хотела впитать в память все детали вещи, ставшей для нее практически единственным ярким напоминанием о матери, даже еще более ярким, чем фотографии – фотографироваться Мира не любила. Диана провела кончиками пальцев по верхней деке, прослеживая рисунок дерева, просвечивающий сквозь лак, дотронулась до струн, погладила эфы. Лак на грифе с нижней стороны поблек от постоянного трения, один из колков треснул, на смычке несколько конских волосков выбилось из крепления и теперь болтались, похожие на желтоватые рыболовные лески. Диана вдруг подумала, что за все эти годы забыла, как вообще когда-то звучала эта скрипка, хотя раньше, еще в школе, ей порой даже снился этот звук, она могла бы узнать его из сотни других инструментов, даже не видя. Когда-то очень давно (в прошлой жизни) у нее тоже была скрипка, маленькая, детская, но ее довольно быстро продали, когда поняли, что заставить Диану заниматься музыкой не легче, чем уговорить котов не орать в брачный период. Сара поспешила избавиться от инструмента, пока Диана в приступе отвращения не разнесла скрипку в щепки выбросом стихийной магии.
Все последние полтора года после гибели семьи Диана старательно бегала от воспоминаний, от мыслей о том, каковы были последние минуты жизни ее матери и тети. Ей пришлось научиться этому, чтобы не сойти с ума, изводя себя чувством вины (если бы она тогда не поддалась на уговоры Стива и они не пошли бы в кино, все могло бы быть совсем по другому, если бы она уговорила мать и тетю взять билеты на самолет на неделю раньше, если бы…) и пониманием того, что она ничего не может сделать для того, чтобы отомстить – пожизненное заключение, пусть даже в Азкабане, было слишком милосердным наказанием за то, что сделали эти ублюдки. И вот теперь она словно компенсировала эти полтора года борьбы с собственной памятью и вспоминала, вспоминала, перебирая материальные свидетельства прошлой, мирной и спокойно жизни.
Она перевернула все шкафы и ящики, пока не отыскала альбом с фотографиями. Быстро пролистав страницы со своими снимками, Диана нашла единственную, отведенную под фотографии матери. Их оказалось всего четыре – за все шестьдесят пять лет ее жизни. На одной из них она держит годовалую Диану на руках, глядя куда-то в сторону от объектива, на другой Мира в составе квартета сидит на пустой сцене, немного вполоборота к зрителю, держа скрипку в руках, на ее лице застыло отрешенное выражение, которое часто бывает у скрипачей, когда они опускают взгляд. Самой Диане больше всего нравилась совсем другая фотография – первая, сделанная после войны, где Мире было всего шестнадцать. С нее смотрела исхудавшая девушка-подросток, выглядевшая почти ребенком, с едва отросшими после лагеря чуть волнистыми русыми волосами и серыми глазами, а во взгляде ее, казалось, навсегда застыли страх и настороженность. Отголоски этого страха, так отчетливо заметного на этой фотографии, время от времени мелькали и во взгляде взрослой Миры. Диане иногда казалось, что на фоне невероятно деятельной, общительной и языкастой до грубости Сары Мира казалось какой-то сломанной, потухшей. Хотя это было обманчивым впечатлением. Мира всегда была такой, еще до войны – тихая, погруженная в себя и при этом сильная – именно этим умением закрывать сознание от мерзостей окружающего мира. Во всяком случае, этот дар плюс некоторые магические способности позволили ей выжить и не сойти с ума, а после войны не только восстановить навыки игры на скрипке, но и достичь уровня мастерства, достаточного для того, чтобы ее взяли играть в Лондонский филармонический оркестр.
Вволю наплакавшись, Диана с трудом поднялась с пола. Несколько дней назад она впервые почувствовала шевеление ребенка и теперь постоянно дотрагивалась до живота, в ожидании снова ощутить под пальцами едва ощутимые толчки. Она почти постоянно разговаривала с ним, чаще мысленно, чтобы никто не услышал, но иногда и вслух. Вот и сейчас она успокаивающее провела рукой по уже округлившемуся животу и, улыбнувшись через силу, прошептала:
– Все, маленький! Я больше не буду, не ругайся! Это не самое веселое место, я знаю. Но теперь это наш дом. Здесь нас никто не достанет. А если кто сунется, пожалеет…
«Последний раз аппарирую, черт подери!» – успела подумать она, прежде чем тошнотворно-давящий вихрь аппарации закрутил ее, протаскивая через пространство. Приземление, как ни странно, получилось довольно удачным – она не упала и только слегка пошатнулась, нелепо взмахнув руками для удержания равновесия.
Впрочем, радость от удачной аппарации тотчас улетучилась, когда до нее дошло, что в доме есть кто-то еще, кроме нее. Нет, никаких звуков из глубины дома не доносилось, но где-то явно горел свет (кажется в гостиной, хотя она могла и ошибаться), ее обоняния коснулся едва уловимый запах, похожий на аромат женского дезодоранта, а какое-то шестое чувство подсказывало, что и ее появление не осталось незамеченным для того, кто притаился в доме.
Хотя заклинания, наложенные покойным Грозным Глазом, должны были в буквальном смысле размазать по стенам любого, у кого на руке была Темная метка, Диана все же испугалась – после падения Министерства всеми членами Ордена было решено в этот дом не возвращаться. В конце концов, сюда могли пробраться сторонники Волдеморта, еще не успевшие обзавестись Меткой. Она выставила вперед палочку и беззвучно прошептала:
– Гоменум ревелио!
«Ни черта себе, да их тут трое!» – успела подумать она, и в следующее мгновение ломающийся мальчишеский басок крикнул «Петрификус тоталус!» и в нее полетел красный луч. Легко отправив его в стену коридора, она тут же послала ответный, с треском ударившийся в дверь, ведущую на кухню.
– Что, Поттер, так и не научились невербальным заклинаниям? – язвительно спросила она, направив палочку в сторону двери, за которой притаился нападавший. Сразу же вслед за этим послышалось перешептывание, и из двери, ведущей в кухню, появился сначала сам Гарри Поттер, за ним Рон Уизли, а затем и мисс Грейнджер – все трое с палочками наперевес и с не очень дружелюбными выражениями на лицах.
Несколько секунд все четверо хранили напряженное молчание. Хотя преимущество было на стороне «гриффиндорской троицы», нападать первыми они не спешили, держа ее под прицелом трех палочек. Первой опомнилась Гермиона.
– Как вы сюда попали? – спросила она, подняв палочку чуть выше, так, чтобы целиться ей в лоб. – Так же, как и вы – аппарацией. А что, вы выставили какие-то особые охранные заклинания? Поттер и Уизли переглянулись, причем Грейнджер под ее взглядом покраснела – сразу видно, что никто из них не догадался наложить никаких дополнительных охранных и сигнальных чар на дом, понадеявшись на те, что оставил Грозный Глаз.