Квартира, которую она купила, была маленькой, однокомнатной, с крошечной кухней, но с просторной лоджией с видом на проспект. С соседями Диана практически не общалась – большинство из них не говорили ни по-английски, ни по-русски, а сама она за два месяца на иврите успела выучить только слова приветствия, да несколько вежливых выражений. Польза от энтузиазма Лизы все же была – она познакомила Диану со своим земляком, врачом Давидом Лемберским, работавшим в одном из частных медицинских центров Ришона. И теперь Диана наносила визиты к «доктору Лемберскому» каждую неделю, так как веселый, остроумный, сыплющий прибаутками и цитатами из советских фильмов гинеколог как никто мог поднять ей настроение, а также потому, что он же застращал Диану тем, что у нее повышенный тонус матки, узкий таз и крупный плод, и поэтому ей нужно наблюдаться и «не скакать, как коза валдайская» про бульварам. Сначала Диана сходила с ума от обилия внезапно образовавшегося у нее свободного времени и невозможности колдовать. Точнее, колдовать без свидетелей ей никто вроде бы не запрещал, но несколько бытовых заклинаний, которые она использовала дома, не могли утолить «магический голод». Со скуки она записалась в местную библиотеку, компенсируя годы, потраченные на изучение волшебной литературы в ущерб магловской, и читала все подряд – от исторических монографий и научно-популярных книг до женских романов. Вечерами, когда начинавшие ее одолевать мрачные мысли грозили выплеснуться в очередную слезную истерику, она смотрела голливудские комедии по видеомагнитофону, выбирая самые бессмысленные и пошлые, типа «Американского пирога» или «Тупой и еще тупее» – плоский юмор, атмосфера идиотического веселья и глупое ржание за кадром неплохо отвлекали от навязчивых мыслей о тех, кого она оставила на острове и невозможности хоть как-то повлиять на ситуацию.
Часто она вынимала свой «связной блокнот» и в сотый раз перечитывала последнее сообщение Северуса: «Не верь никому… Береги себя…» С того дня, как она покинула Англию, блокнот не завибрировал ни разу. Каждый вечер она вытаскивала блокнот на свет божий, в надежде, что он вдруг оживет и «прорежется» хоть кто-нибудь из Ордена, но все было напрасно. Неизвестность угнетала, а тоска по Снейпу порой хватала за горло так, что ей хотелось буквально лезть на стены или еще «лучше» – взять билет на самолет и вернуться в Англию, невзирая на опасность. С представителями магического сообщества Израиля у нее не было никаких связей, почтовые совы сюда не летали, поэтому ни одного номера «Ежедневного пророка» после своего отъезда она не видела и понятия не имела, что сейчас происходит на родине. Местные маги, если даже и знали о ее присутствии, никак себя не проявляли, наблюдая со стороны. Диана взяла привычку по вечерам гулять по бульвару Ротшильда, объедаясь бананами и мысленно разговаривая со своим ребенком. Какого он пола, определить все никак не удавалось – каждый раз во время очередного УЗИ он умудрялся расположиться так, чтобы спрятать первичные половые признаки, словно насмехаясь над ее любопытством.
Профессор Лемберский вид имел весьма благообразный – среднего роста, седоватый, в очках в тонкой серебристой оправе, с всегда чуть склонённой на бок головой и немного смущенной улыбкой типичного еврея-интеллигента. Правда, в минуты раздражения профессор гонял медсестер и санитаров «в хвост и в гриву» не стесняясь в выражениях, и голос его гремел на три этажа, распугивая особо впечатлительных пациентов (хорошо еще, что многие не понимали и половины из тех слов, что любил использовать профессор). Лемберский говорил про себя, что он – представитель «колбасной эмиграции», то есть из тех, кто покинул Союз в конце восьмидесятых, когда страна демонстрировала все признаки надвигающегося распада, а с прилавков магазинов исчезло все более-менее нужное, в том числе и пресловутая колбаса. Сам он часто рассказывал Диане о последних годах жизни в Союзе, о пустых прилавках, километровых очередях за водкой, мылом, маслом. Слушая его преисполненные юмора воспоминания и байки, Диана не то чтобы не верила – верила, но ее не покидало ощущение, что все это – не рассказ о реально существовавших вещах, а плохо написанная нелепая и гротескная антиутопия.
Сегодня профессор был не сказать, чтобы не в духе, но какой-то странно задумчивый. Немолодая медсестра, тоже из «русских», шепотом пояснила Диане, что накануне к профессору приехал в гости его однокашник из Москвы, и они оба отметили это эпохальное событие соответствующим образом, поэтому доктор под влиянием похмельного синдрома слегка подрастерял свою привычную живость. Правда, на работе это никак не сказывалось – Лемберский был все так же дотошен и в десятый раз разжевывал Диане, что ей нужно делать, что нельзя и как принимать те или иные лекарства.
Пройдясь по ее округлившемуся животу датчиком уже в третий раз, профессор вздохнул и скомандовал:
– Вставай, красавица. Все мои прежние рекомендации в силе, так что не расслабляйся. Так или иначе, будь готова к появлению на пузе большого красивого шрама – рожать самой я тебе категорически не советую. Как говорится, резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонита.
Диана послушно встала с кушетки, стерла гель с живота и отдернула майку.
– А вы так и не разглядели, кто там у меня? – с надеждой спросила она.
Тот покачал головой:
– Твое дитё категорически не желает со мной знакомиться – повернулся попой и продолжает стесняться. Но я тебе и так скажу – мальчик у тебя будет, помяни мое слово.
«Мальчик. А ведь эта нежить с лицом ангела меня предупреждала про шесть лет в запасе… Теперь, значит, пять…»
– Как вы догадались? Все-таки увидели? – Услышал, – хмыкнул профессор, вытирая вымытые руки. – Видишь ли, в утробе матери младенцы различаются еще и сердцебиением. У мальчиков оно реже, чем у девочек. Когда я только начинал работать, никаких там тебе УЗИ еще и в планах не было. Фонендоскоп да собственные руки – вот и все наши инструменты. Тогда я и научился определять пол ребенка по частоте сердцебиения. Мальчик у тебя будет, не сомневайся. Да тебе это любая бабка скажет, глядя на твой цветущий вид!
Домой Диана возвращалась в прекрасном настроении. Что было тому причиной, она сама не могла точно сказать – скорее уж известие о том, что у нее родится именно мальчик, должно было ее расстроить, ведь проклятие никто не отменял, и обряд все еще не был проведен. Просто Диана представила себе своего будущего сына. То, что он будет похож на отца, у нее не вызывало ни малейших сомнений. Она улыбнулась, пытаясь вообразить, каким может получиться маленький Снейп – черноглазый и черноволосый, с вечно нахмуренными бровками, своевольный и чересчур самостоятельный. И такой же скрытный, как и отец. А еще он наверняка будет сильным магом – ребенок Северуса априори не может родиться сквибом. А проклятье… Она снова усмехнулась, на сей раз зло. Ради сына она будет готова пустить кровь кому угодно, не говоря уже о тех, на кого «положила глаз». Упиванцев много, а сын у нее один.
Палочку, несмотря на царящую вокруг идиллию (новости о нескончаемом противостоянии между евреями и арабами – не в счет, в Ришоне в этом отношении было довольно спокойно), Диана постоянно таскала с собой в сумочке. Поэтому, едва перешагнув порог собственной квартиры, автоматически использовала невербальное «Гоменум ревелио». И едва не свалилась, поняв, что в квартире не одна.
Это точно была не Елизавета и не ее дочь Анна – их присутствие безошибочно угадывалось по оставленной в прихожей обуви и ядреному аромату духов «Шанель №5». Больше никто к ней в гости обычно не наведывался. Значит, это чужак…
Внутренне подобравшись, как змея перед броском, она небрежно сбросила сумочку на пол и, не разуваясь, прошла в комнату. Палочку она держала в правой руке наготове так, чтобы ее не сразу можно было увидеть. Действуя на чистых рефлексах, она шагнула за порог, за долю секунды увидела, что комната пуста и двумя отточенными движениями бросила в пространство сначала «Фините инкантатем», а затем «Петрификус». И с наслаждением увидела, как из пустоты сначала появляется мужская фигура, одетая в черный костюм, а затем валится на пол, скованная парализующим заклятием.