Лемберский молча водил по ее животу датчиком, и лицо его хмурилось все сильнее. Наконец, он отложил свой диагностический инструмент и вздохнул:
– Красавица, уж не знаю, по каким буеракам ты скакала и какие мешки ворочала, но сей же секунд ты отправишься в стационар. И в течение суток мы тебя порежем. – Как порежете? – испугалась Диана. – Рано же еще! – Тридцать четвертая неделя, приемлемо. Да и тянуть больше нельзя, у тебя отслойка плаценты тут полным ходом идет, так что готовься. Семеновне твоей я сам позвоню.
Диана сглотнула. К такому повороту она не была готова.
– Это опасно? – спросила она дрогнувшим голосом.
Доктор кивнул:
– Опасно, – но увидев ее посеревшее лицо, ободряюще улыбнулся и вдруг ущипнул ее за нос указательным и средним пальцами: – Не дрейфь, девка, не сорок первый – прорвемся!
Диана встряхнула бутылочку и капнула молочной смесью себе на внутреннюю сторону запястья, чтобы проверить, не горячая ли. Можно было воспользоваться остужающим заклинанием, но по отношению к ребенку и в его присутствии она боялась ею пользоваться – она не могла знать, как магический фон может подействовать на недоношенного ребенка, и без того не слишком здорового.
Придерживая левой рукой малыша, который все то время, что она готовила смесь, надрывался в голодном плаче, она без сил опустилась на стул и поднесла бутылочку к обиженно искривленному ротику. Едва ощутив ее прикосновение к губам, Брайан тут же замолчал, жадно впился в соску и начал сосать.
– Истинный сын своего отца, – проворчала она, глядя на сына с улыбкой. – Такой же полуночник…
Глаза закрывались от недосыпа, и реальность стремительно ускользала от сознания. Чтобы не вырубиться прямо на стуле с ребенком на руках, Диана встала и подошла к окну, глядя на пустынную улицу. Погода там стояла такая же, когда Брайан родился – мелкий моросящий дождь и пронизывающий ветер со стороны Средиземного моря. По дороге медленно проехала полицейская машина, разбрасывая вокруг себя красно-синие блики от «мигалки», через некоторое время прошла, обнявшись, запоздалая парочка. Диана прислонилась плечом к прохладному стеклу и снова взглянула на ребенка.
Как она и ожидала, он был похож на Северуса. Не точная копия, конечно, но форма бровей, рисунок губ, очертания лба и скул были явно отцовскими. И прямые черные волосики, смешными сосульками спускающиеся на лоб из-под чепчика. Только нос, совершенно прямой, достался ему от нее. Он аппетитно причмокивал, тараща в потолок черные глазенки, и засыпать, кажется, не собирался.
Когда ребенок, наконец, наелся, она еще некоторое время подержала его на руках в вертикальном положении, дожидаясь, пока он срыгнет, а затем поплелась в комнату, где стояла детская кроватка. Одна из ее решеток была вынута и этой стороной кроватка была подвинута вплотную к дивану, на котором спала Диана. Так ей было удобнее контролировать малыша в те недолгие часы, когда ей удавалось поспать вместе с ним, по крайней мере, она хотела все время ощущать его присутствие, для чего ей было необходимо чувствовать его рукой, и чтобы ничего не мешало.
В первые два месяца после рождения ребенка она почти не спала, по крайней мере, не спала более чем один час подряд, и превратилась в существо в вечно опухшими глазами и болезненно-желтой кожей, способное заснуть практически в любом положении, оставалось только научиться спать на ходу. Болел Брайан почти постоянно, легко простужался, были вечные проблемы с животиком, мало спал. К тому же через некоторое время выяснилось, что кормить его грудью Диана не может – у Брайана оказалась непереносимость грудного молока, и им пришлось перейти на специальные смеси. Если бы не помощь Лизы, которая приходила каждый день на несколько часов, она бы не справилась сама.
К четырем месяцам, как ни странно, все более-менее нормализовалось. Мальчик поздоровел, набрал вес и теперь ничем не отличался от своих сверстников. Диана подозревала, что это – заслуга магии, все-таки ребенок двух достаточно сильных магов не мог родиться «обыкновенным», а дети волшебников обычно болеют куда реже магловских – их спасает наследственность. Брайан, как оказалось, был из тех детей, которые умеют развлекать сами себя, его не обязательно было постоянно держать на руках и трясти перед лицом погремушкой, только чтобы он не плакал. Больше всего ему нравилось разглядывать причудливую люстру в стиле «хай-тек», которая помещалась как раз над его кроваткой. Выражение его личика, когда он на нее смотрел, было таким, будто он пытался понять, что это за чуднАя вещь и можно ли ее достать. Занимаясь своими делами, Диана старалась поставить кроватку или коляску так, чтобы и самой не спускать с ребенка глаз, и он постоянно видел ее и все окружающее пространство, если не было возможности любоваться любимой люстрой.
Диана уложила сына в кроватку и улыбнулась, когда он издал радостный возглас при виде люстры. В комнате было довольно тепло, Диана сняла с него чепчик и пригладила торчащие во все стороны волосики.
– Давай спать, солнышко, – прошептала она, целуя его в макушку. Опустившись на свой диван, она привычным жестом протянула руку к сыну и принялась потихоньку, круговыми движениями гладить его животик – так он лучше засыпал. Но едва ее голова коснулась подушки, реальность тут же потеряла четкость, очертания предметов поплыли, а рука будто налилась тяжестью. Не прошло и трех минут, как она уже спала, держа сына кончиками пальцев за край распашонки. ***
После обеда, как обычно, пришла Елизавета, принесла большой бумажный пакет из ближайшего супермаркета. Привычно оставила в передней обувь и переобулась в домашние шлепанцы, после чего, не прекращая ни на минуту знакомить Диану с текущими новостями (вроде того, кто женился, кто развелся, а кто собрался на ПМЖ в Америку), пошла в ванную мыть руки.
Из ванной она прямым ходом направилась к кроватке Брайана со словами «Ну-ка, где там наш шпанёнок!» и бесцеремонно взяла его на руки. Затем, продолжая ласково сюсюкать с мальчиком, подошла к холодильнику и распахнула его.
– Как я вовремя догадалась зайти в маркет, – хмыкнула Елизавета, захлопывая дверцу. – Чем ты только питаешься, святым духом, что ли? У тебя в холодильнике мышь повесилась!
Ничего не понимая, Диана тоже заглянула в холодильник. На одной из полок сиротливо стоял вчерашний пакет молока, на другой – такой же одинокий сэндвич с тунцом. Никаких самоубившихся мышей там не наблюдалось.
– Причем тут мыши, – пробормотала она и закрыла холодильник. Елизавета расхохоталась: – Дурында, так говорят, когда в холодильнике хоть шаром покати!
Диана не стала выяснять, зачем нужно катать шары в холодильнике, и так догадавшись, что означает эта, ранее незнакомая ей, идиома русского языка. А Елизавета разразилась очередной нудной лекцией о необходимости нормально питаться для молодой мамы, хоть и не кормящей ребенка грудью, а не «всухомячить что попало». Диана слушала ее краем уха, выгружая из принесенного пакета продукты – еще один пакет молока, пакет апельсинового сока, ветчину, сыр, овощи и куриную тушку. Полиэтиленовый пакет с мацой она отложила, размышляя, как бы необидно намекнуть родственнице, что хлеб в таком виде она не в состоянии заставить себя есть даже в очень голодном состоянии.
После того, как тема правильного питания себя исчерпала, Елизавета перешла к разделу «Уход за ребенком и его воспитание», причем Диана не забывала вовремя поддакивать и глубокомысленно изрекать «Ага!» в паузах.
Наговорившись всласть, родственница критически оглядела Диану и изрекла:
– Совсем ты на домашнюю клушу стала похожа, скажу я тебе! Давай, приводи себя в порядок, а я пока в бабушку поиграю!
Диана взглянула на себя в зеркало. Да уж, облегченный вариант Молли Уизли: на голове – воронье гнездо, майка цвета пыльного асфальта в пятнах от детского питания, усталое лицо, покрасневшие от недосыпа глаза, только двадцати-тридцати лишних килограммов недостает.
– Отлично, – пробурчала она. – Я хоть ванну приму нормально.
Какое счастье – неторопливо погрузиться в горячую воду, с пышной шапкой пены, пахнущей экзотическими цветами! Лежать, не двигаясь и не думая ни о чем, вместо ставшей привычной процедуры скоростного мытья в душе в промежутке между стиркой, глажкой, приготовлением смеси, мытьем посуды и попытками выспаться! Блаженная тишина нарушалась лишь едва слышным шелестом, с которым лопались пузырьки пены. Сейчас бы еще бутылочку ледяного пива, подумалось ей, и счастье можно будет считать абсолютным.