Дождь снаружи усилился, превратившись в сплошную ревущую стену воды. Тяжелые капли с глухим, ритмичным гулом молотили по скрытым под землей бетонным сводам бункера, создавая идеальный акустический фон. Внутри пультовой пахло дорогим выдержанным коньяком, терпким табаком и озоном от работающей аппаратуры.
Виктор медленно вращал граненый стакан, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет маслянистые «ножки» на толстом стекле. Алкоголь не мог затуманить его разум — чудовищный метаболизм сжигал этанол быстрее, чем тот успевал добраться до рецепторов. Но сам ритуал, тепло напитка и замкнутое пространство операторской словно приоткрыли невидимую, наглухо запертую дверь в памяти бессмертного.
— Вы смотрите на полковника, доктор, и видите триумф своей хирургии, — голос куратора зазвучал тише обычного. В нем исчезли привычные металлические нотки, уступив место сухому, гипнотическому баритону рассказчика. — Вы подарили ему стальное сердце и иллюзию всемогущества. Мбаса думает, что теперь он обманул время. Что его империя, выстроенная на страхе и крови, будет стоять вечно.
Змиенко молча затянулся папиросой, не смея перебивать. Он физически чувствовал, как меняется атмосфера в комнате. Холодный, расчетливый функционер Двадцать восьмого отдела сейчас исчез, уступив место существу совершенно иного порядка.
— Две тысячи лет назад я стоял на выжженном холме под лучами такого же безжалостного солнца, — куратор поднял взгляд, но смотрел он не на москвича, а сквозь него, в бездну ушедших эпох. — Это был Карфаген. Величайший город, чьи полководцы тоже считали себя равными богам. Их амбиции сотрясали континенты. Они выстраивали неприступные стены, собирали армии наемников и верили, что золото и жестокость гарантируют им бессмертие.
Виктор сделал крошечный глоток коньяка, словно смачивая пересохшее от вековой пыли горло.
— А потом пришли легионы Сципиона. Я видел, как рушатся эти монументальные стены, казавшиеся незыблемыми. Шесть дней шла резня на узких улицах. Воздух был настолько густым от дыма горящих храмов и запаха горелой плоти, что дышать приходилось через влажную ткань. Великие вожди Карфагена, те самые, что еще вчера повелевали судьбами мира, бросались в огонь вместе со своими семьями, потому что их время вышло. Их боги оказались бессильны перед неумолимой, математической логикой чужой военной машины.
Альфонсо завороженно слушал, забыв стряхнуть пепел. Перед его глазами, прямо здесь, в зеленом кафельном прямоугольнике советской лаборатории, разворачивалась грандиозная и страшная картина древней катастрофы. Рассказчик не использовал ярких эпитетов, не пытался выдавить слезу. Он констатировал факты с пугающим равнодушием очевидца, для которого гибель цивилизации была лишь очередной строчкой в бесконечном блокноте наблюдений.
— Когда всё закончилось, — продолжил бессмертный, аккуратно поставив стакан на стол, — римляне распахали пепелище и щедро засеяли землю солью. Чтобы даже сорняки не посмели расти на месте чужих амбиций. Я шел по этим соляным бороздам и думал о том, как смешны и жалки человеческие страсти. Вы рвете друг другу глотки, строите бункеры, синтезируете яды и вживляете в грудь плутониевые насосы, пытаясь оставить после себя хоть что-то.
Взгляд древнего существа сфокусировался на лице хирурга. В этих глазах плескалась усталость сотен поколений.
— Но в конце концов, Змий, всё превращается в песок. Империи, диктаторы, гениальные врачи и их великие открытия. Любая власть — это просто замок на линии прибоя. Очередная волна времени слизнет его, не оставив даже воспоминаний. Мбаса — не первый вождь на моей памяти, поверивший в свою исключительность. И уж точно не последний. Его амбиции сгорят так же быстро, как сгорел Карфаген. Останется только сухая статистика. И мы с вами, фиксирующие эту статистику в журналах учета.
Москвич зябко передернул плечами. Несмотря на тепло коньяка и духоту тропической ночи, его пробрал первобытный, ледяной озноб. Слова куратора падали тяжело, как гранитные блоки, выстраивая вокруг сознания хирурга глухую, безнадежную стену. Одно дело — философствовать о бренности бытия за бутылкой портвейна на московской кухне. И совсем другое — слышать это от того, кто лично топтал соляные борозды на руинах величайших государств античности.
Врач залпом допил остатки алкоголя, со стуком опустив граненую стопку на пульт управления вентиляцией. Тот самый пульт, с которого он пятнадцать минут назад пытался оборвать эту бесконечную жизнь.