— И как ты с этим живешь? — тихо спросил Альфонсо, глядя на тлеющий огонек своей папиросы. — Если всё — тлен и песок, если любой триумф заканчивается солью на руинах… Зачем тогда вообще всё это? Зачем Двадцать восьмой отдел, зачем эти лаборатории, если финал всегда один и тот же?
Бессмертный чуть заметно улыбнулся. Это была не теплая человеческая улыбка, а скорее мышечная реакция, холодная и отстраненная. Он откинулся на спинку жесткого металлического стула, складывая руки на набалдашнике своей неизменной трости, и приготовился ответить. Дождь над Мадагаскаром продолжал выбивать свой вечный, монотонный ритм, смывая следы сегодняшнего дня в океан.
Виктор чуть заметно склонил голову набок, разглядывая собеседника так, словно перед ним находился редкий, но забавный биологический вид. Шум тропического ливня за толстыми стенами бункера сливался с ровным, басовитым гудением советского кондиционера, создавая иллюзию полной изоляции от остального мира.
— Вы мыслите категориями конечного результата, доктор, — голос куратора звучал ровно, как метроном. — Людям свойственно искать финальную точку. Триумф или крах. Но для тех, кто мыслит эпохами, важен лишь процесс упорядочивания хаоса. Империи рушатся не от недостатка страсти, а от ошибок в расчетах. Двадцать восьмой отдел не строит замки на песке. Мы извлекаем чистую формулу абсолютного порядка из крови, грязи и пепла человеческих амбиций. Мы наблюдаем, фиксируем и отсекаем лишнее. В этом и кроется высший смысл — стать скальпелем в руках математической неизбежности.
Москвич презрительно фыркнул и щелкнул зажигалкой, раскуривая новую папиросу. Алкоголь приятно грел кровь, снимая последние барьеры субординации.
— Тоска смертная, Витя, — хирург выпустил густое облако дыма прямо в стерильный воздух пультовой. — Ты измеряешь вселенную канцелярской линейкой. Твой идеальный порядок — это кладбище. Мертвая, неподвижная материя.
Врач подался вперед, опираясь локтями на пульт управления. В его фиалковых глазах плясали азартные искры.
— Жизнь — это и есть ошибка! Аномалия, сбой в вашей идеальной матрице. Карфаген сгорел не потому, что их математика дала трещину, а потому, что они умели ненавидеть, любить и желать большего. Мой сегодняшний яд в вентиляции — это не уравнение, это чистый, первобытный бунт против твоего всемогущества! Если забрать у человека право на эту глупость, на страсть, на желание шагнуть за край просто из чертова любопытства — останутся только послушные манекены. Вроде тех бедолаг, которым мы завтра начнем выжигать мозги.
Бессмертный медленно провел рукой в черной перчатке по серебряному набалдашнику трости. В его выцветших глазах мелькнуло нечто отдаленно напоминающее уважение.
— Страсть — это дефект планирования, — холодно парировал начальник. — Химическая реакция, вызванная всплеском гормонов. Она заставляет гениальных врачей рисковать карьерой ради дешевого фокуса с нейротоксином. Она заставляет диктаторов вроде Мбасы мечтать о возвращении в дикую саванну вместо того, чтобы методично укреплять оборону базы. Ваш бунт, Змий, предсказуем до зевоты.
— Зато без этого бунта мы бы до сих пор сидели в пещерах и жрали сырое мясо! — горячо возразил Змиенко, едва не опрокинув пустую бутылку из-под коньяка. — Любой прорыв, любой шаг вперед — это всегда нарушение правил. Искусство хирургии рождается там, где заканчиваются инструкции Минздрава. Если бы я действовал только по твоим сухим алгоритмам, наш африканский Франкенштейн давно бы сгнил на столе. Пламя должно гореть, шеф. Даже если оно в итоге сожжет нас самих.
Спор разгорался, превращаясь в изящную словесную дуэль. Они перебрасывались аргументами, словно фехтовальщики на узком мосту, не уступая друг другу ни пяди. Холодная, безжалостная логика вечности разбивалась о яростный, пульсирующий эгоцентризм гениального смертного. Москвич защищал право человечества на красивую гибель, куратор методично доказывал превосходство вечного льда над мимолетной искрой.
Ни один из них не собирался сдаваться, но парадоксальным образом этот яростный конфликт мировоззрений стирал границу между ними. Впервые с момента их знакомства в промозглой Москве исчезла глухая стена, отделявшая всесильного надзирателя от талантливого исполнителя. В тесной, пропитанной запахом дорогих сигар и спирта пультовой сидели двое равных — архитектор пустоты и творец живой плоти.