Виктор не стал продолжать спор. Он позволил повиснуть в комнате густой, комфортной тишине, которую нарушал лишь шум непрекращающегося дождя. Бессмертный аккуратно поправил воротник драпового пальто и поднялся со стула, опираясь на трость.
— Оставим этот разговор до тех времен, когда ваши волосы начнут седеть, доктор, — произнес куратор спокойным, ровным тоном. — Завтра в восемь ноль-ноль я жду от вас первые результаты скрининга. Постарайтесь не перепутать ампулы.
Дверь операторской с тихим шипением закрылась, оставив хирурга в одиночестве. Змиенко глубоко затянулся, запрокинув голову. Сизый дым медленно поплыл к решеткам вентиляции. Врач слушал, как тяжелые капли тропического ливня барабанят по крыше бункера, и улыбался собственным мыслям. Игра становилась по-настоящему великой.
Глава 5
Дребезжащий «Цессна», больше похожий на замученную тропическую стрекозу, с надрывным воем коснулся раскаленной бетонки аэродрома. Самолет подбросило на неровностях, он обиженно чихнул густым сизым дымом и, бешено вращая пропеллером, покатился к ржавым ангарам, за которыми стеной стояли непроходимые джунгли. Спустя минуту винт замер, и над базой снова воцарилась удушающая, маслянистая тишина, нарушаемая лишь далеким стрекотом цикад.
Змиенко наблюдал за посадкой из залитого мертвенно-бледным светом люминесцентных ламп окна ординаторской. Тяжелый бакинский кондиционер в стене надрывно гудел, выдувая в стерильное помещение потоки ледяного воздуха. Хирург лениво потягивал крепкий кофе из граненого стакана в массивном мельхиоровом подстаканнике, смакуя сладость настоящей советской сгущенки. Жизнь на острове в последние недели превратилась в рутину, состоящую из калибровки изотопных имплантов и заполнения бесконечных журналов учета, проштампованных гербами номерных НИИ. Душа требовала чего-то яркого, непредсказуемого, выходящего за рамки сухих инструкций Двадцать восьмого отдела.
Врач поставил стакан на стол, поверх кипы медицинских карт, и подхватил тяжелый армейский бинокль «Цейсс» — трофей Мбасы со времен его бурной лейтенантской юности. Фокус поплыл, поймал резкость на облупившейся дверце самолета.
— Ну, давай, покажи нам, что там принесла цивилизация, — пробормотал москвич, прижимая окуляры к лицу.
Дверь кабины с трудом отворилась, и на бетонку ступила ножка в изящном туфле-лодочке, совершенно не предназначенном для прогулок по военным объектам экваториальной Африки. Следом появилась и вся владелица туфельки.
Змий присвистнул. Это была чистая, неразбавленная эстетика Парижа, каким-то чудом катапультированная в этот адский котел из солярки и малярии. Высокая, стройная брюнетка в безупречном белом льняном костюме, который, казалось, презирал местную пыль. Огромные солнцезащитные очки на пол-лица, копна непослушных темных волос, перехваченная шелковым платком, и профессиональная камера «Лейка», небрежно болтающаяся на плече.
Девушка сняла очки, щурясь от безжалостного солнца, и окинула взглядом убожество базы. И даже через мощную оптику Змиенко разглядел эти глаза. Глубокие, прохладные, цвета горных озер, затерянных где-то в Альпах. В них не было страха, только острое, почти осязаемое журналистское любопытство.
— Изабель Бланш, — врач криво усмехнулся, вспоминая депешу из Москвы, которую Крид вчера брезгливо бросил ему на стол. — «Пари Матч». Спецзадание: написать сочную статью о гареме диктатора и проверить слухи о том, что он машина. Безумству храбрых поем мы песню. Особенно если у этих храбрых такие ноги.
Хирург отбросил бинокль на диван. Скука мгновенно испарилась, уступив место хищному, азартному огоньку в фиалковых глазах. Это была не просто красивая женщина. Это была ходячая угроза безопасности Двадцать восьмого отдела, которую нужно было срочно локализовать, дезинформировать и, по возможности, очаровать.synergy of interests, как говорят у их вероятных противников.
Ал поправил воротник белоснежного, хрустящего халата, бросил быстрый взгляд в зеркало, удовлетворенно хмыкнул и направился к выходу. Предстояла тонкая, ювелирная работа, посложнее, чем вживление плутониевого насоса в грудную клетку.
Изабель тем временем пыталась отбиться от местного пилота — небритого малого в засаленной майке, который на ломаном французском требовал оплату за сверхнормативный багаж, состоящий из кофров с фототехникой. Журналистка отвечала ему быстро, резко, с тем самым неподражаемым парижским прононсом, от которого у Змия всегда сладко щемило в груди.
— Мадемуазель, — Змиенко материализовался рядом с ними так незаметно, словно соткался из раскаленного воздуха. Он аккуратно отодвинул плечом потного пилота и ослепительно улыбнулся девушке. — Оставьте этого почтенного труженика неба в покое. Мои големы… то есть, мои ассистенты сейчас заберут вашу технику.