Клац-ш-ш. Клац-ш-ш.
Плутониевое сердце отбивало свой вечный, механический такт. Этот звук больше не пугал и не раздражал. Он стал естественным фоном их долгих ночных бесед.
— Ты смотришь на эти звезды, доктор, но видишь лишь графики нейронных связей, — низкий, рокочущий бас киборга резонировал в бетонных перекрытиях веранды. Диктатор выпустил густое кольцо сизого дыма, небрежно стряхивая пепел прямо на терракотовую плитку. — Твои глаза стали холодными. Как у тех змей, что прячутся в корнях мангровых деревьев.
— Я вижу плохо скроенную, уязвимую биомассу, Пол, — Змий криво усмехнулся, делая небольшой, расчетливый глоток рома. Благородный напиток обжег горло, но не принес ожидаемого расслабления. — И эти звезды, и твои джунгли, и все обитатели этого жалкого шарика — сплошная ошибка эволюции. Мы слишком хрупкие. Слишком зависимые от температуры, давления и собственных иллюзий.
Африканец коротко, каркающе хохотнул. В его взгляде, давно лишенном человеческих белков, мелькнуло мрачное понимание.
— Иллюзии — это фундамент, на котором стоят все ваши великие империи, — бывший полковник откинул массивную голову на спинку кресла. — В Москве слепо верят, что строят общество всеобщего равенства, шагая по костям несогласных. В Вашингтоне молятся на золотого тельца, прикрываясь красивыми словами о демократии. А по факту — и те, и другие просто до одури боятся темноты. Боятся признать, что Вселенной абсолютно плевать на их манифесты и биржевые сводки.
Альфонсо согласно кивнул, доставая из серебряного портсигара папиросу. Щелкнула зажигалка, выхватив из полумрака заострившиеся, породистые черты лица хирурга.
— Идеология — это просто красивый ошейник, — москвич глубоко затянулся, чувствуя, как едкий дым заполняет легкие. — Сказка для рабов, чтобы они добровольно шли на убой, крутили гайки на заводах или подыхали в радиоактивных шахтах. Раньше я думал, что Двадцать восьмой отдел — это скальпель, вырезающий гниль. Высшая каста, творящая историю. А теперь понимаю, что мы просто элитные мясники при большой скотобойне.
Врач с нарастающим раздражением посмотрел на свой бокал. Внезапно всё это — роскошный колониальный особняк, безлимитный алкоголь, власть над жизнью и смертью местных аборигенов — показалось ему невероятно мелким. Игрушечным.
Он вспомнил стерильную чистоту своего зеленого кафельного бункера. Бесконечные ряды журналов учета. Методичное, до зевоты рутинное выжигание мозгов местным оппозиционерам ради того, чтобы начальство в далекой заснеженной столице поставило очередную галочку в секретном отчете.
— Мне стало скучно, Пол, — тихо, но с пугающей искренностью произнес Змиенко. — Ковыряться в сером веществе этих дикарей, настраивать изотопные матрицы, соблюдать субординацию… Всё это мышиная возня. Мы топчемся в песочнице, думая, что строим великие замки.
Мбаса медленно подался вперед. Исполинские руки легли на подлокотники, и гидравлика в груди зазвучала чуть быстрее, реагируя на изменение эмоционального фона собеседника.
— Тот, кто однажды попробовал кровь богов, больше не сможет пить воду из лужи, — пророкотал киборг. — Ты перерос свой зеленый кафель, доктор. Ты научился обманывать смерть, но остался заперт в клетке из инструкций и приказов. И эта клетка скоро начнет давить тебе на горло. Я знаю это чувство. Именно оно однажды заставило меня взять в руки автомат и пойти штурмовать президентский дворец.
Трикстер залпом допил ром, со стуком опустив хрустальный бокал на столик. Слова диктатора попали точно в цель, вскрыв нарывающую рану. Гениальный разум требовал совершенно иных масштабов. Ему было тесно в рамках советской науки, тесно в рамках земной физиологии и бесконечно тесно под тяжелым, немигающим взглядом бессмертного куратора в драповом пальто.
Ночь затягивала остров в свою душную, бархатную бездну. Вдалеке монотонно шумел прибой, перемалывая тысячелетние камни в мелкий песок. Хирург смотрел во тьму, и внутри него зрело холодное, расчетливое решение. Пора было ломать декорации этого затянувшегося спектакля. Даже если для этого придется выйти за рамки человеческого понимания.
Холодный, стерильный свет люминесцентных ламп безжалостно выхватывал каждую микроскопическую трещинку на зеленом советском кафеле. Лаборатория Двадцать восьмого отдела, надежно укрытая под многометровой толщей бетона, жила в своем собственном, искусственно замороженном времени. Монотонно гудел компрессор пузатого холодильника «ЗИЛ», а где-то в глубине изолированного комплекса мерно вращались тяжелые медицинские центрифуги, перегоняя зараженную плазму.