Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Крид резко выпрямился. Лицо мгновенно заледенело, превратившись в безжизненную восковую маску, а взгляд выцветших глаз придавил хирурга к стулу с кинетической силой бетонной плиты. Температура в операционной, казалось, упала еще на десяток градусов, заставив кожу покрыться мурашками.
— Азарт, значит, пропал, — голос начальника теперь звучал совершенно иначе. В нем отчетливо и ясно слышался лязг падающего лезвия гильотины. — Хищник устал охотиться на крупную дичь и решил стать травоядным.
Бессмертный шагнул вплотную к металлическому столу, нависая над сидящим человеком давящей, непроницаемой громадой.
— Двадцать восьмой отдел — это не санаторий для скучающих столичных интеллектуалов, доктор. Мы не держим в штате выгоревших философов и уставших мальчишек, которым наскучило играть в богов. Если ваш внутренний огонь погас, если вы больше не способны кусать руку, которая вас кормит, ради эволюции собственного разума… значит, вы стали обычной, предсказуемой биомассой.
Виктор брезгливо, самым кончиком серебряной трости, отодвинул пустую чашку Петри на край столешницы.
— Раз у вас пропал инстинкт убийцы, Отдел в ваших услугах больше не нуждается. Вы — отработанный материал.
Слова прозвучали как окончательный, не подлежащий никакому обжалованию приговор. Воздух в зеленом кафельном аду стал густым и вязким, перекрывая кислород и предвещая скорую, неизбежную расплату за минутную слабость.
Змиенко не дрогнул. Вместо животного ужаса, который должен был парализовать любую нормальную жертву перед лицом древнего хищника, москвич почувствовал лишь жгучую, едкую досаду. Угроза расправы прозвучала обыденно, словно выговор с занесением в личное дело на партсобрании.
Трикстер с силой вмял тлеющую папиросу в дно стеклянной пепельницы, брезгливо стряхивая с пальцев серый пепел.
— Отработанный материал? — врач раздраженно фыркнул, глядя снизу вверх в непроницаемое лицо куратора. — Остынь, Витя. Дело совершенно не в инстинктах. И уж тем более не в том, что я внезапно проникся гуманизмом к этой лабораторной биомассе.
Хирург резко поднялся с кресла. Теперь они стояли почти вплотную друг к другу — гениальный смертный и равнодушная вечность, разделенные лишь узкой полоской прокуренного воздуха пультовой.
— Дело в банальной, безжалостной математике, — слова падали тяжело, пропитанные злой, бессильной иронией. — Век человека оскорбительно, нелепо короток. Чтобы взломать твою физиологию, чтобы подобрать идеальный алгоритм разрушения твоей матрицы, мне нужна пара сотен лет непрерывных, вдумчивых экспериментов. А что есть у меня? Двадцать, может быть, тридцать лет активной практики? А потом мои пальцы начнут предательски дрожать от подступающего паркинсона, зрение поплывет, а гениальный мозг начнет обрастать старческими бляшками.
Альфонсо зло усмехнулся, опираясь обеими руками о холодную сталь столешницы.
— Мне просто не хватит чертового времени на идеальное убийство! Я сдохну от банального инфаркта или старости раньше, чем найду ключ к твоему метаболизму. Это игра с шулером, у которого в рукаве бесконечная колода. Так что можешь пускать меня в расход прямо сейчас. Сэкономишь Двадцать восьмому отделу казенный спирт и кучу дорогих реактивов.
В зеленом кафельном прямоугольнике операционной снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Исчезло давящее, свинцовое напряжение неминуемой казни. Выцветшие глаза древнего существа внезапно утратили холодное презрение, сменившись предельной, пугающей серьезностью.
Виктор Крид медленно отступил на шаг. Набалдашник его трости глухо стукнул по советской напольной плитке.
— Вы верите в богов, хирург? — вопрос прозвучал настолько неожиданно и неуместно среди стерилизаторов и центрифуг, что Змий на секунду потерял дар речи.
— Я советский ученый, — москвич нервно дернул плечом, пытаясь скрыть растерянность за привычным сарказмом. — Мой бог — это скальпель. Мои пророки — Менделеев и Павлов. А в церковные сказки пускай верят те, кто не умеет читать биохимические анализы крови.
— Блестящий, предсказуемый ответ дикаря, который научился добывать огонь с помощью кремня и теперь считает себя властелином Вселенной, — куратор не улыбался.
Начальник поднял свободную руку в черной кожаной перчатке. И в этот момент законы физики, железобетонно работавшие в стенах бункера, дали катастрофический сбой.