Кардиомонитор пронзительно взвизгнул. Редкие писки слились в один длинный, непрерывный, бьющий по ушам звук. Прямая зеленая линия безжалостно прочертила экран.
Диктатор Мадагаскара, гроза джунглей и палач, был официально мертв.
Алфонсо тяжело выдохнул и поднял глаза на Виктора. Бессмертный стоял всего в метре от стола, не мигая глядя на вскрытую грудную клетку.
— Пациент мертв, куратор, — Алфонсо хищно, с безумным азартом оскалился, кивнув на открытый свинцовый кофр. — А теперь давай посмотрим, умеют ли русские врачи воскрешать королей. Давай сюда эту чертову плутониевую батарейку. У нас есть ровно четыре минуты, пока его мозг не превратился в кашу.
Интерлюдия: Дневник Пятницы (Четыре минуты в аду)
Пронзительный, непрерывный писк кардиомонитора ввинтился мне прямо в мозг. Прямая зеленая линия. Мбаса мертв.
Меня зовут Жан Поль Нгуду Тамси. Еще три года назад я сидел в уютном кафе на бульваре Сен-Мишель в Париже. Я пил горячий эспрессо, курил крепкие французские сигареты и с жаром спорил с однокурсниками по Сорбонне о марксизме, свободе и судьбах угнетенной Африки. Мы цитировали Сартра. Мы верили, что черному континенту нужна лишь искра просвещения, чтобы сбросить цепи.
Какими же самонадеянными идиотами мы были.
Свобода пахнет не свежими газетами и кофе. Свобода, реальная власть и политика пахнут так, как сейчас пахнет в этом бетонном бункере: вскрытой грудной клеткой, формалином, страхом и железом.
Мои руки трясутся так сильно, что я едва не роняю лоток с зажимами. Я вжимаюсь спиной в ледяную стену, пытаясь стать невидимым. Но здесь от них не спрятаться.
Я смотрю на Альфонсо. Мой хозяин. Человек, который купил выпускника факультета политологии за ящик советской сгущенки на невольничьем рынке и дал мне издевательскую кличку «Пятница».
Сейчас он стоит по локти в крови одного из самых страшных диктаторов Африки и… улыбается. Его красивое, породистое лицо искажено животным азартом. Для него это не спасение жизни. Для него это игра. Он хищник, который играет с плотью, как механик с деталями сломанного двигателя. В его идеальной шелковой рубашке нет ни капли сочувствия. Он дьявол. И самое страшное — он чертовски обаятельный дьявол. Когда он шутит, тебе хочется смеяться вместе с ним, даже если он при этом отрезает кому-то ногу.
Но Альфонсо — это хотя бы человек. Извращенный, циничный, гениальный, но человек. Он любит женщин, дорогие костюмы и адреналин.
А вот тот, кто стоит в тени… Виктор Крид.
Но не могу смотреть на него дольше двух секунд. Мой желудок сводит судорогой каждый раз, когда его пустой, мертвый взгляд скользит по мне. На улице плюс сорок, а он в тяжелом шерстяном пальто. Он не потеет. Я ни разу не видел, чтобы он ел или спал. Он похож на древний труп, который забыли закопать, и теперь он ходит по земле, принося с собой холод.
И его големы. Те бледные солдаты за дверью. Я видел их в деле. Они не разговаривают. Они не моргают, когда им в лицо летит пыль. Когда в пустыне бербер выстрелил одному из них в плечо, тот даже не повернул головы — просто поднял автомат и разнес стрелку череп. У них нет души. Я читал про големов в старых книгах, но считал это сказками. Теперь эти сказки охраняют дверь в операционную с советскими автоматами в руках.
Зеленая линия на мониторе все еще прямая. Прошла минута.
Перевожу взгляд на стол. Развороченная грудь Мбасы похожа на мясную лавку. Человек, который расстреливал целые деревни и заставлял людей верить, что питается их сердцами, сейчас просто кусок мяса на алюминиевом столе. Вся его власть, все его солдаты и зенитки наверху не стоят ничего.
«Время пошло», — сказал Альфонсо. У него есть четыре минуты.
На соседнем столике, в тяжелом свинцовом ящике, лежит оно. Черное, матовое сердце из углерода и плутония. Радиоактивный бог из Москвы.
Я учился в Европе, я знаю, что такое радиация. Я знаю, что эта штука может работать десятилетиями. Они собираются вставить атомную батарею в грудь кровавому параноику. Они собираются сделать его практически бессмертным.
Зачем? Ради науки? Ради контроля над островом?
Нет. Глядя на ледяное лицо Крида и безумную улыбку Альфонсо, я понимаю правду. Они делают это, потому что им скучно. И потому что они могут.
Две минуты.
Альфонсо протягивает окровавленную перчатку в мою сторону.
— Пятница! Пинцет, живо! И не вздумай упасть в обморок!
Тут же вздрагиваю, хватаю стерильный инструмент и делаю шаг к операционному столу. В Сорбонне мне говорили, что мир спасет гуманизм. Здесь, в Мадагаскаре, я точно знаю: бога нет. Есть только скальпель Альфонсо Змиенко, вечный холод Крида и тикающий таймер.