И я должен подать пинцет, если хочу дожить до рассвета.
Глава 2
Время в операционной сжалось до размеров одной тяжелой, соленой капли пота, которая медленно ползла по лбу Альфонсо Змиенко.
Четыре минуты. Двести сорок секунд абсолютной клинической смерти. Именно столько отмерила физиология человеческому мозгу до того момента, как нейроны начнут необратимо распадаться от гипоксии, превращая жестокого диктатора в пускающий слюни овощ. Таймер в голове хирурга отсчитывал секунды с безжалостной, метрономной четкостью.
Свет бестеневых ламп бил по глазам, безжалостно выхватывая каждую деталь развороченной грудной клетки. Это больше не был человек. Это был сломанный биологический механизм, кратер из сломанных костей, разорванных фасций и темной, стремительно густеющей крови.
Альфонсо работал на пределе человеческих возможностей. Его длинные, аристократичные пальцы в окровавленных латексных перчатках порхали над раной с пугающей, почти демонической скоростью.
— Расширитель! Сильнее тяни, мать твою, я не вижу дугу аорты! — рявкнул Ал, не поднимая фиалковых глаз от месива плоти. Его голос, обычно бархатный и расслабленный, сейчас лязгал хирургической сталью.
Пятница, стоящий по ту сторону стола, был похож на призрака. Лицо мавра приобрело пепельно-серый, землистый оттенок. Он вцепился в рифленые рукоятки реберного расширителя Финокьетто побелевшими пальцами, изо всех сил раздвигая грудину Мбасы. Хруст хрящей и чавканье тканей стояли у Пятницы в ушах. Его мутило от густого, железистого запаха крови и вскрытых внутренностей, но животный, парализующий ужас перед Змиенко держал выпускника Сорбонны на ногах лучше любого адреналина.
— Давай сюда кофр. Живо! — скомандовал Ал, отбрасывая в лоток перепачканный зажим. Звон металла о металл резанул по нервам.
Пятница, сглотнув подступившую желчь, одной рукой продолжал удерживать расширитель, а второй, дрожащей, подтянул к краю стола тяжелый свинцовый чемодан.
Внутри, на ложе из серого поролона, покоился триумф советской радиационной медицины. Искусственное сердце. Оно было идеальным. Гладкий, матово-черный корпус из пиролитического углерода поглощал свет ламп. Внутри этого мертвого, холодного механизма спала абсолютная, вечная энергия изотопов плутония-238.
Контраст был чудовищным. С одной стороны — гниющая, слабая, уязвимая человеческая плоть Африки, истекающая кровью на алюминиевом столе. С другой — стерильный, математически выверенный радиоактивный бог, созданный в закрытых лабораториях Москвы.
Альфонсо с мрачным, хищным восхищением погрузил руки в кофр и извлек тяжелый черный насос.
— Двести секунд, доктор Змиенко, — голос Виктора Крида прозвучал из густой тени у входа в палату.
Бессмертный куратор стоял абсолютно неподвижно, сложив руки на набалдашнике трости. В своем тяжелом драповом пальто, наглухо застегнутом под самым горлом, он игнорировал удушающую жару бункера. На его мраморно-бледном лице не было ни капли пота, ни тени волнения. Он наблюдал за операцией не как человек, переживающий за пациента, а как инженер, оценивающий стыковку деталей.
— Заткнись, Витя. Я считаю, — процедил сквозь зубы Ал.
Он аккуратно, но жестко погрузил плутониевое сердце в зияющую пустоту грудной клетки диктатора. Механизм встал на место удаленного миокарда с тихим, влажным хлюпаньем.
Началась самая жестокая, ювелирная часть магии. Анастомоз. Синтетические гофрированные трубки клапанов импланта нужно было намертво, герметично сшить с живой, скользкой человеческой аортой, полыми и легочными венами. Если Алфонсо ошибется хоть на миллиметр, если дрогнет игла — чудовищное давление плутониевого насоса при запуске просто разорвет сосуды Мбасы изнутри, забрызгав потолок бункера радиоактивной кровью.
Игла замелькала в свете ламп. Алфонсо шил непрерывным обвивным швом. Его идеальная песочная рубашка давно прилипла к спине, пропитавшись холодным потом напряжения. Он матерился — тихо, грязно, по-русски, выплевывая слова сквозь стиснутые зубы, чтобы поддерживать ритм дыхания.
— Пинцет! Нить! Отсос, Пятница, убери кровь из перикарда, я не вижу нижний край! — короткие, рубленые команды летели одна за другой.
В этот момент Альфонсо Змиенко не был циничным бабником или плейбоем. Он был богом в своей кровавой стихии. Он чувствовал сопротивление тканей, упругость синтетики, он вязал узлы вслепую, доверяя только мышечной памяти, вбитой тысячами часов в анатомичках.
— Двадцать секунд, — снова ударил по нервам ледяной голос Крида.