— Готово, твою мать! Контур закрыт!
Алфонсо яростно затянул последний, двойной хирургический узел и одним резким движением отсек остаток нити. Он бросил иглодержатель на стол и тяжело, со свистом выдохнул, упершись окровавленными руками в края операционного стола. Грудь ходила ходуном.
Плутониевое сердце сидело в теле диктатора как влитое, стянутое с артериями черными синтетическими нитями.
— Пятница, отпускай расширитель и отойди, — хрипло скомандовал Ал, не сводя фиалковых, горящих безумным азартом глаз с черного механизма. — Сейчас мы узнаем, Франкенштейн я или просто мясник.
В операционной повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь натужным гудением старых советских кондиционеров и монотонным, непрерывным писком кардиомонитора, который всё еще фиксировал клиническую смерть. Прямая зеленая линия на пузатом экране безжалостно резала пространство палаты.
Пятница, повинуясь приказу, медленно, трясущимися руками ослабил винты реберного расширителя. Инструмент со скользким металлическим лязгом поддался, и развороченная грудная клетка диктатора слегка осела, обнимая своими краями инородный, матово-черный предмет.
Плутониевый насос лежал в кровавой колыбели перикарда. Он выглядел как артефакт инопланетной цивилизации, брошенный в первобытную грязь. Никакой пульсации. Никакого тепла. Абсолютная статика пиролитического углерода.
Альфонсо Змиенко не сводил глаз с анастомозов — мест, где черные синтетические гофры клапанов намертво переплетались с желтовато-багровой человеческой аортой. Швы были идеальны. Он знал это. Но сейчас в игру вступала беспощадная физика.
Хирург протянул правую руку в окровавленной перчатке. Указательный палец медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление пространства, скользнул по гладкой холодной поверхности импланта. Там, в небольшом углублении на боковой панели, находился микроскопический тумблер стартера. Физический триггер, высвобождающий тепловую энергию изотопов плутония-238 и преобразующий ее в кинетическую мощь.
Альфонсо затаил дыхание. В этот микросекундный зазор между жизнью и смертью даже его железобетонный цинизм дал трещину. Если московские инженеры ошиблись в расчетах гидродинамического сопротивления хотя бы на долю процента, мощнейший толчок искусственного желудочка просто порвет гниющую плоть Мбасы в клочья, и Альфонсо захлебнется радиоактивным фонтаном.
Змиенко хищно оскалился, глядя на серое лицо мертвеца.
— Ну, с богом, товарищ полковник. Добро пожаловать в будущее.
Палец с силой вдавил тумблер.
Секунду не происходило ровным счетом ничего. Абсолютное ничто. Прямая зеленая линия на мониторе продолжала свой равнодушный бег. Альфонсо почувствовал, как по спине, прямо между лопаток, поползла ледяная капля пота. Не сработало? Брак?
А затем бункер содрогнулся.
Из самых недр вскрытой груди диктатора раздался звук. Это не было похоже на мягкое, влажное человеческое сердцебиение — привычное «тук-тук, тук-тук». Это был тяжелый, индустриальный, пневматический удар, сменившийся низким, зловещим гудением трансформаторной будки.
КЛАЦ-ш-ш-ш. КЛАЦ-ш-ш-ш.
Мощнейший гидродинамический толчок ударил по сосудам. Огромное, безжизненное тело Мбасы вдруг страшно дернулось на алюминиевом столе. Спина диктатора выгнулась дугой, словно через его позвоночник пропустили несколько тысяч вольт. Ремни, фиксирующие его запястья, жалобно скрипнули.
Черный углеродный насос в груди ожил. Он дергался с пугающей, механической ритмичностью, безжалостно проталкивая литры загустевшей крови по старым, изношенным магистралям.
Альфонсо впился взглядом в швы. Аорта мгновенно вздулась, наливаясь тугой, пульсирующей мощью, но синтетические нити выдержали. Ни единой капли мимо контура. Давление было колоссальным, но советская хирургическая сталь и гений Змиенко оказались сильнее законов природы.
Серый, землистый цвет лица Мбасы начал исчезать прямо на глазах. Мертвенная бледность стремительно сменялась багровым, яростным приливом крови к капиллярам. Губы диктатора порозовели. Грудь, повинуясь искусственному кровотоку, конвульсивно дернулась, втягивая в парализованные легкие порцию спертого бункерного воздуха.
В этот же момент непрерывный, давящий на уши писк кардиомонитора захлебнулся. Аппарат издал странный хрип, электроника попыталась осознать новые вводные, и вдруг зеленая линия сломалась.
Она взмыла вверх острым, как бритва, пиком. Затем опустилась. И снова взмыла.
Пип… Пип… Пип…