Ал, сменивший больничный халат на шикарный, сшитый на заказ темно-синий костюм из тончайшей шерсти, устроился в широком кресле у иллюминатора. Тяжелый дипломат с алмазами привычно лег под ноги. Адельхард, вернувший себе человеческий облик породистого дипломата с янтарными глазами, сел рядом. Демон с видимым удовольствием провел рукой по велюровой обивке подлокотника.
— Знаешь, Ал, — задумчиво произнес тиун, принимая у улыбчивой стюардессы хрустальный бокал с ледяным шампанским. — Начинаю понимать, почему смертные так цепляются за этот мир. Уровень сервиса в вашем капиталистическом секторе впечатляет. В Пекле за такой комфорт пришлось бы заложить душу начальника отдела.
— То ли еще будет, Адя, — хирург весело чокнулся своим бокалом с бокалом демона. Тонкий хрусталь издал мелодичный звон. — Мы летим в Париж образца семьдесят четвертого года. Мода, диско, богема и полное отсутствие моральных тормозов. Уверен, мы с тобой там отлично впишемся. Пей. Нам предстоит очень много работы.
Салон первого класса «Боинга» напоминал закрытый клуб для избранных, где время замерло в облаке дорогого табачного дыма и звоне тонкого хрусталя. В семьдесят четвертом авиация еще сохраняла тот налет аристократизма, который позже сожрут лоукостеры и пластиковые стаканчики. Здесь же стюардессы в коротких юбках и пилотках набок двигались с грацией балерин, разнося на серебряных подносах паштет из гусиной печени и ледяную водку в запотевших стопках.
Альфонсо откинулся на мягкую спинку кресла, вытянув ноги. На коленях у него лежал свежий номер «Плейбоя», но мысли хирурга были далеки от глянцевых красоток. Он лениво наблюдал, как за иллюминатором медленно проплывают облака, подсвеченные закатным солнцем.
— Знаешь, Адя, — хирург поболтал в бокале остатки «Вдовы Клико», — в Москве сейчас, небось, очередь за туалетной бумагой и профсоюзные собрания о вреде западного влияния. А я сижу тут, лечу в логово империализма с чемоданом камней, за которые в Союзе дают расстрел с конфискацией. Парадокс, не находишь?
Адельхард, который с поразительной скоростью освоил управление кнопками наклона кресла, меланхолично листал каталог беспошлинной торговли.
— Парадокс — это то, что вы называете это прогрессом, Ал, — демон даже не повернул головы, его янтарные глаза светились мягким, почти уютным светом. — У вас в семьдесят четвертом люди всё еще умирают от банального инфаркта, зато научились подавать горячее полотенце на высоте десяти тысяч метров. В Бездне мы ценим другие удобства, но этот ваш… как его… коньяк «Курвуазье»? Весьма недурно. Пожалуй, это единственное, ради чего стоило придумывать перегонные кубы.
— Коньяк — это святое, — согласился москвич, прикуривая «Данхилл» от тяжелой золотой зажигалки. — Слушай, а как там у вас с курсом валют? Если я решу конвертировать пару тысяч душ в местную наличность, нас интерпол не примет прямо у трапа?
Тиун наконец отложил каталог и посмотрел на напарника. Его человеческий облик был безупречен, но в глубине зрачков всё равно плескалось нечто древнее и холодное.
— Интерпол — это кучка клерков в дешевых костюмах. Они не видят дальше своего носа. Проблема не в них, а в Системе. Твой инфернальный баланс — это чистая энергия, Ал. Ты не можешь просто вытащить из кармана пачку франков, материализовав их из пустоты. Вернее, можешь, но тогда реальность вокруг нас начнет сворачиваться в трубочку. Нам нужны посредники. Смертные, которые добровольно отдадут свое золото за твои… услуги.
— Для того и летим, — Змиенко похлопал по дипломату у себя под ногами. — У меня в Париже есть один старый знакомый. Жан-Пьер, антиквар с очень гибкой совестью. Он еще в сорок пятом помогал нашим вывозить ценности из Берлина. Думаю, он не откажется посмотреть на африканские сувениры.
— Жан-Пьер… — задумчиво повторил Адельхард, пробуя имя на вкус. — Звучит как имя человека, который закончит свои дни в очень неуютном секторе Третьего Круга. Люблю таких. С ними всегда проще договориться.
Самолет начал плавное снижение. За окном сквозь вечернюю дымку проступили огни Парижа. Город светился, как россыпь тех самых алмазов, что лежали в чемодане хирурга. Эйфелева башня, похожая на изящную иглу, пронзала горизонт.
— Пристегните ремни, господа, — пропела стюардесса, ослепительно улыбнувшись Змиенко. — Мы совершаем посадку в аэропорту Орли. Температура в Париже — пятнадцать градусов тепла. Приятного вечера.
— Слышал, Адя? Пятнадцать градусов, — Ал хищно улыбнулся, затягивая ремень. — Никаких джунглей, никакой лихорадки и никаких обдолбанных диктаторов. Только старая добрая Европа, пропитанная духами, деньгами и пороком.