Крид медленно направился к выходу из операционной, оставляя позади себя хохочущего хирурга, упавшего в обморок мавра и ритмичный, безжалостный лязг черного сердца, отсчитывающего секунды новой, искусственной эпохи для целого континента.
Соседний отсек подземного бункера служил полковнику Мбасе личным кабинетом. Тяжелая дверь из мореного дуба с глухим, изолирующим щелчком закрылась за спиной Альфонсо, отсекая хирургическую реанимацию, вонь вскрытой плоти и мерзкий, безостановочный лязг плутониевого насоса.
Здесь царила совершенно иная атмосфера. Воздух был густым, прохладным и неподвижным. Пахло дорогой кожей массивных кресел, застарелым сигарным дымом, оружейным маслом и параноидальной, удушающей властью. Под низким бетонным потолком лениво, с тихим шелестом вращались широкие лопасти вентилятора.
Змий брезгливо стянул через голову испорченную шелковую рубашку, ткань которой намертво прилипла к лопаткам. Скомкав пропитанный чужим потом и кровью диктатора кусок некогда дорогой ткани, хирург небрежно швырнул его прямо на расстеленные по столу секретные штабные карты. Оставшись обнаженным по пояс, Змиенко подошел к небольшому медному умывальнику, встроенному в нишу между книжными шкафами.
Хромированный кран сухо скрипнул. Ледяная вода ударила в металлическую раковину.
Альфонсо подставил под струю дрожащие ладони. Дикий, первобытный адреналиновый шторм, который последние полчаса держал нервную систему на пределе, начал стремительно отступать. На его место приходила звенящая, сосущая пустота и чудовищная физическая усталость. Мышцы спины и плечевого пояса ныли от неестественного напряжения.
Схватив кусок жесткого, серого хозяйственного мыла, Змий принялся остервенело тереть руки по самые локти. Густая пена мгновенно окрасилась в нежно-розовый цвет, смывая биологические следы сложнейшей в истории Африки операции. Вода уносила в сток остатки чужой жизни, пока кожа хирурга не заскрипела от чистоты.
Вытирая лицо и торс грубым вафельным полотенцем, Альфонсо повернулся к кабинету.
Виктор Крид уже находился здесь. Бессмертный куратор неслышно просочился в помещение и теперь сидел в самом глубоком кожаном кресле, почти сливаясь с мраком угла. Наглухо застегнутое драповое пальто, трость с тяжелым набалдашником, зажатая в бледных пальцах, и абсолютно прямая спина. Крид не откидывался на спинку. Он не искал комфорта, потому что его древняя физиология в нем не нуждалась. Он просто находился в пространстве, замораживая его своим присутствием.
Змий бросил влажное полотенце мимо раковины и целенаправленно направился к массивному бару, стилизованному под антикварный глобус.
— Людоед явно не отказывал себе в маленьких радостях, пока его страна гнила заживо, — баритон хирурга прозвучал чуть хрипло.
Откинув верхнюю полусферу глобуса, Змиенко удовлетворенно цокнул языком. Внутри тускло поблескивал хрусталь и стекло. Игнорируя французские коньяки, хирург безошибочно выхватил самую неприметную, пузатую бутылку из темного стекла. Никаких бумажных этикеток. Только сургучная печать на горлышке и толстый слой вековой пыли. Настоящий карибский ром дистилляции тех времен, когда по океану еще ходили парусные фрегаты, а сахарный тростник рубили рабы. Напиток не для продажи, а для закрытых контрабандных сделок.
Альфонсо ловко сбил сургуч, вытащил зубами пробку и плеснул тягучую, черную, как нефть, жидкость в два тяжелых граненых стакана с толстым дном.
Схватив оба бокала, Змий подошел к столику, разделяющему два кресла, и с размаху опустился на мягкую кожу напротив Крида. Один стакан он небрежно придвинул по полированному дереву к бессмертному куратору.
В кабинете повисла вязкая, тяжелая пауза. Два хищника, оказавшиеся на вершине пищевой цепи чужого континента, молча восстанавливали силы. Один — молодой, дерзкий, наслаждающийся каждым глотком воздуха и биением собственного сердца. Второй — архаичный монумент, для которого эпохи, войны и людские страсти давно слились в одну монотонную, серую линию.
Змиенко поднял свой бокал. Граненый хрусталь поймал тусклый свет настольной лампы.
— За советскую радиационную инженерию, — мрачно усмехнулся Альфонсо, и, не дожидаясь ответного жеста, молча чокнулся своим стаканом о стакан Крида. Звон стекла разрезал тишину, как выстрел.
Хирург сделал большой, жадный глоток.
Ром оказался феноменально жестоким. Он обжег гортань жидким, концентрированным огнем, прокатился по пищеводу и взорвался в пустом желудке, моментально разгоняя по венам горячую, тяжелую волну расслабления. Вкус был грубым, смолистым, с отчетливыми нотками жженого дуба, патоки и… пороха. Идеальная анестезия после вскрытия грудной клетки диктатора.