— Пусть остывает. У нас есть дела погорячее, — бархатный голос снизился до хриплого баритона, от которого по спине девушки пробежала сладкая дрожь.
Горячие губы коснулись пульсирующей жилки на ее шее. Дыхание балерины мгновенно сбилось. Опытные, чуткие руки хирурга скользнули под подол сорочки, обжигая обнаженные бедра. Одно плавное, но непреклонное движение — и девушка оказалась сидящей на краю широкого кухонного стола, прямо рядом с дымящимися чашками.
Мужская сорочка соскользнула с одного плеча. Поцелуи стали глубже, требовательнее, со вкусом свежего эспрессо и терпкой страсти. Лера запустила пальцы в платиновые волосы мужчины, отвечая с той же отчаянной жаждой, притягивая его еще ближе. Грань между нежным завтраком и откровенным пожаром стерлась окончательно. Запах жареного хлеба дурманяще смешивался с ароматом французских духов и разгоряченной кожи.
Хлеб на сковородке начал предательски подгорать, пуская сизый дымок, но никого в этой кухне кулинарные потери уже не волновали. Мир сузился до размеров столешницы, сбитого дыхания и властных, сходящих с ума прикосновений, заставляющих забыть о времени, партии и предстоящей больничной смене.
Едкий дымок от сгоревших тостов неприятно щекотал ноздри, но Альфонсо даже не повернул головы. Его рука, не глядя, нащупала на плите тумблер конфорки и щелчком выключила газ. Весь остальной мир за пределами этой кухни перестал существовать. Лера выгнулась навстречу, отвечая на поцелуй с такой отчаянной, почти первобытной жаждой, что у него перехватило дыхание. Никакой мистики, никакого гипноза — только концентрированная химия двух разгоряченных тел и его колоссальный опыт, позволяющий безошибочно читать женские желания по одному лишь дрожанию ресниц.
Пальцы, привыкшие к филигранной работе со скальпелем, сейчас с не меньшей виртуозностью скользили по ее бедрам. Мужская сорочка, и без того едва державшаяся на плечах девушки, окончательно сползла вниз, запутавшись где-то на уровне талии и обнажив бархатистую кожу, покрытую мурашками. Он подхватил Леру на руки, заставляя ее инстинктивно обхватить его торс сильными, натренированными ногами балерины. Девушка тихо, судорожно выдохнула прямо ему в губы, когда он резко оторвал ее от столешницы.
Шаги по паркету были тяжелыми и стремительными. В полумраке коридора он впечатал ее в стену, и этот глухой удар, выбивший из груди балерины тихий стон, только подстегнул кипящий в венах адреналин. Прохладные обои контрастировали с обжигающим жаром его тела. Губы Альфонсо спустились по ее шее к напряженным ключицам, оставляя влажную, горячую дорожку поцелуев, заставляя девушку дрожать и до побеления костяшек впиваться ногтями в его плечи.
Они двигались по квартире, сметая все границы приличий и здравого смысла. Тяжелый дубовый шкаф в гостиной жалобно скрипнул, когда хирург прижал Леру к полированной дверце. Стопка медицинских журналов, задетая бедром, с сухим шелестом разлетелась по ковру, но этот звук безвозвратно потонул в их сбитом, прерывистом дыхании. Лера сама тянулась к нему, ее руки лихорадочно блуждали по его груди, путаясь в распахнутых полах шелкового халата, стягивая его вниз. Каждое ее касание было как разряд тока. Он знал женскую анатомию досконально — не только как врач, но и как искушенный, жадный до наслаждений любовник, и сейчас использовал эти знания с пугающей, сводящей с ума точностью.
Поцелуи становились все более властными, глубокими, отдающими терпкой горечью кофе и кровью от прикушенной в порыве страсти губы. Он не давал ей опомниться, диктуя свой безжалостный ритм, подчиняя своей воле каждый ее вздох. До спальни они добрались, балансируя на самом краю того дозволенного, о котором даже шепотом не упоминали в правильном советском обществе.
Шелковый халат остался лежать бесформенной лужей где-то возле кресла. На широкую кровать, застеленную смятым, еще хранящим запах их ночной близости бельем, они рухнули вместе, не разрывая одуряющих объятий. Утреннее солнце, пробивающееся сквозь узкую щель в тяжелых вишневых портьерах, выхватывало из полумрака переплетение напряженных рук, разметавшиеся по подушкам платиновые и русые пряди, блестящую от испарины кожу.
В этом танце не было места стеснению или нежности — только абсолютный, тотальный пожар. Он нависал над ней, глядя в потемневшие от страсти глаза, ловя каждое судорожное движение ее гибкого тела. Ее спина выгибалась дугой, пальцы с силой комкали простыни, когда он находил губами самые чувствительные места, заставляя балерину срываться на откровенные, несдерживаемые стоны. Эта страсть была дикой, выжигающей все мысли, заставляющей забыть о том, кто он, в каком времени находится и что где-то за окном спешат на заводы строители коммунизма.