— Игла. Шелк, — коротко скомандовал хирург.
Начался самый адский этап. Сшить разорванные голосовые связки так, чтобы на них не образовался грубый рубец, было практически невозможно без специальной оптики. Ал делал это вслепую, чувствуя натяжение нити подушечками пальцев сквозь тонкую резину перчаток. Каждое движение его кисти было выверено до доли миллиметра. Одно микроскопическое дрожание руки — и золотой голос филармонии превратится в хриплый, каркающий шепот инвалида.
Но руки Змия не дрожали. Они были идеальным, совершенным механизмом, безраздельно подчиненным стальной воле своего хозяина.
Спустя сорок минут непрерывного, изматывающего напряжения Ал сделал последний, закрепляющий узел и отложил иглодержатель. Металл со звонким стуком упал на лоток.
Хирург медленно выпрямился, разминая затекшие плечи.
В операционной висела звенящая, благоговейная тишина. Анатомия гортани была восстановлена с пугающей безупречностью. Кровотечение полностью прекратилось.
— Дышит сам. Связки целы, — глухо констатировал Ал, отступая от стола. Он стянул окровавленные перчатки и брезгливо бросил их в эмалированный таз. — Шейте кожу и фасции, Катерина. Косметическим швом, как я показывал. Пациент человек публичный, ему шрамы от уха до уха ни к чему.
— Сделаю, Альфонсо Исаевич, — голос медсестры дрожал от пережитого катарсиса, в глазах стояли слезы восхищения.
Семен Маркович смотрел на молодого хирурга так, словно перед ним только что расступилось Красное море. Старый врач стянул шапочку, обнажив лысину, покрытую испариной.
— Вы… вы ведь понимаете, что это невозможно? То, что вы сейчас сделали руками… об этом диссертации в Академии наук писать надо.
— Пишите, Семен Маркович, дарю тему, — Ал криво, устало усмехнулся, уже направляясь к массивным дверям. Его глаза лихорадочно блестели — первая победа над смертью в эту смену только разожгла его адреналиновый голод. — А мне некогда. Готовьте вторую операционную. У нас на очереди слесарь со стальным сюрпризом в груди. И велите санитарам шевелиться, его время уходит с каждой минутой.
Вторая операционная встретила Ала густым, металлическим запахом свежей крови, перемешанным с едкой гарью машинного масла.
На столе лежал крупный, мускулистый мужчина в изодраной, пропитанной мазутом робе. Его грудная клетка представляла собой страшное, неестественно вздымающееся месиво. В самом центре зияющей раны, зловеще поблескивая под лучами бестеневых ламп, торчал зазубренный, тяжелый осколок стальной станины.
— Альфонсо Исаевич! — голос молодого анестезиолога Вадима срывался на истеричный фальцет. Парень отчаянно качал дыхательный мешок, с ужасом глядя на тонометр. — Снимки абсолютно слепые! Больной метался в приемном, рентгенолог ничего не смог сфокусировать. Осколок ушел глубоко в средостение. Он пульсирует в такт сердцу! Каждое сокращение — это доли миллиметра до разрыва дуги аорты!
Ал, на ходу натягивая свежие перчатки, бросил короткий, холодный взгляд на мокрый квадрат рентгеновского снимка, прилепленный к светящемуся экрану негатоскопа. Темное, размытое пятно. Бесполезный кусок пластика.
Он подошел вплотную к столу. Осколок действительно мелко подрагивал, передавая бешеный, сорванный ритм умирающего сердца.
— Катерина. Широкий скальпель. Реберный расширитель Фарабефа. Живо, — голос Змия упал до глухого, вибрирующего рыка, который не терпел никаких возражений.
— Вы же вскроете ему грудину вслепую! — Вадим покрылся мертвенной бледностью. — Если вы сейчас сдвинете металл хоть на миллиметр в сторону, хлынет фонтан! Мы не успеем влить даже стакан плазмы, он истечет кровью за десять секунд прямо у вас под руками! Оставьте его!
— Я сказал — заткнись и держи давление, — ледяная сталь в баритоне Ала пригвоздила анестезиолога к месту лучше любых цепей. — Если ты сейчас не заткнешься, я вышвырну тебя в коридор и буду качать наркоз сам.
Скальпель сверкнул в свете ламп. Быстрый, безжалостно точный разрез. Хруст раздвигаемых хрящей.
Ал не стал брать инструменты. Обычные стальные щипцы не давали нужной чувствительности. Он медленно опустил длинные пальцы прямо в пульсирующую, залитую горячей кровью рану.
Хирург прикрыл глаза, полностью отключаясь от паникующего анестезиолога, от писка приборов и яркого света. Сейчас он видел руками. Его пальцы, обладающие феноменальной, нечеловеческой тактильной памятью из будущего, скользнули по холодному металлу, изучая его неровные, рваные края.