Ал молча смотрел на сизый дым сигареты, уплывающий в открытую форточку. Этот вопрос задавали ему многие, но ответить на него честно он не мог никому в этом времени.
— Знаешь, что самое тяжелое в нашей профессии, Катя? — баритон хирурга зазвучал глухо, пропитанный горькой, вековой усталостью. — Не стоять по двенадцать часов у стола. И не запах крови. Самое страшное — это видеть предел. Видеть потолок этих почтенных профессоров, которые заучили старые догмы и боятся сделать шаг в сторону.
Он затянулся и стряхнул пепел в жестяную банку на подоконнике.
— Я смотрю на них и понимаю, что они режут людей тупыми инструментами своих заблуждений. И я не могу им объяснить, как нужно на самом деле. У меня нет для них… правильных слов, — Ал чуть прищурился, глядя на кружащийся за окном снег. — Это как знать язык, на котором больше никто в этом огромном мире не говорит. Ты кричишь им, что есть другой путь, а они смотрят на тебя как на безумца и тычут в лицо своими методичками горздрава. Это чертовски одиноко, Катюша. Быть на десять шагов впереди тех, кто решает, кому жить, а кому умирать.
В повисшей тишине было слышно только гудение старой батареи отопления. Катенька смотрела на профиль хирурга, понимая, что за этой стальной, непробиваемой броней скрывается колоссальная, разрывающая изнутри ноша. Она не знала его главной тайны, не понимала всей глубины пропасти между его знаниями и их реальностью, но она чувствовала его боль.
Робким, почти детским жестом медсестра коснулась рукава его белого халата.
— Я не знаю, на каком языке вы говорите с профессорами, Альфонсо Исаевич, — тихо, но очень твердо произнесла она. — Но здесь, в операционной… ваши руки говорят на языке жизни. И этот язык понимаю не только я. Его понимают пациенты, которые завтра откроют глаза. И это важнее любых методичек. Вы не один. Пока я в вашей бригаде, я буду подавать вам инструменты даже с закрытыми глазами, если вы так скажете.
Ал перевел взгляд на девушку. В ее больших, серьезных глазах светилась такая фанатичная, абсолютная преданность, что горький ком в его горле внезапно растворился. Змий усмехнулся — на этот раз тепло и искренне. Он допил чай одним глотком и решительно раздавил окурок.
— Ловлю на слове, — он спрыгнул с подоконника, мгновенно сбрасывая с себя философскую меланхолию. Мышцы снова налились знакомой, хищной пружинистой силой. — Идем. У нас там, кажется, назревает правительственный скандал.
Из-за тяжелой двери отделения в этот момент донесся раскатистый, полный начальственного гнева мужской крик, сопровождаемый топотом нескольких пар ног по линолеуму. Кто-то очень важный и очень злой требовал немедленно подать ему главного врача и всю профессуру клиники.
Ал с силой толкнул двустворчатые двери, отделявшие лестничную клетку от длинного больничного коридора.
Здесь творился настоящий хаос. У дверей детской реанимации, багровея от ярости, распинался тучный, властный мужчина в распахнутом дорогом дубленном пальто и каракулевой шапке, сдвинутой на затылок. Двое крепких парней в одинаковых серых костюмах — несомненно, личная охрана — стояли чуть поодаль, напряженно сканируя взглядами персонал.
У стены, вжав голову в плечи и непрерывно вытирая пот со лба скомканным платком, стоял Борис Ефимович.
— Я вас всех сгною! В лагерную пыль сотру! — раскатистый бас номенклатурного работника эхом отскакивал от выкрашенных стен. — Мой внук там синеет, а вы мне лепетите про какие-то протоколы и консилиумы⁈ Вызывайте светил, поднимайте вертолеты, делайте что хотите! Если с головы моего Павлика упадет хоть один волос, вы завтра же пойдете лес валить на Колыме!
— Товарищ Захаров, поймите… мальчику всего полтора года, — блеял главврач. — Обширный некроз тонкого кишечника. Он неоперабелен. Наркоз в таком состоянии…
— Заткнись! — рявкнул функционер, хватая Бориса Ефимовича за грудки.
— Уберите руки, — голос Ала разрезал этот истеричный гвалт подобно удару хлыста.
Хирург неспешным, хищным шагом подошел к этой живописной группе. Он остановился в полуметре от Захарова, засунув руки в карманы белого халата. Взгляд его фиалковых глаз был тяжелым, как гранитная плита.
Партийный босс от неожиданности отпустил главврача и медленно, смерив высокого, наглого врача уничтожающим взглядом, процедил:
— Ты еще кто такой? Тебе жить надоело, щенок?
— Я тот, кто сейчас пойдет и вытащит вашего внука с того света, — ледяным, обволакивающим тоном ответил Ал, не дрогнув ни единым мускулом лица. — Но при двух условиях. Первое — ваши цепные псы сейчас же выходят за периметр отделения. Они натащили грязи в чистую зону. И второе — вы садитесь на эту скамейку, закрываете рот и не произносите ни звука, пока я не вернусь.