Черная «Волга» плавно затормозила у заснеженного подъезда. Лера буквально вывалилась из теплого салона — после изматывающего многочасового прогона у балетного станка ее ноги отказывались держать даже легкий вес собственного тела. Ал, не говоря ни слова, бережно подхватил ее на руки прямо посреди улицы, игнорируя слабое возмущение, и занес в подъезд.
В прихожей он усадил девушку на низкую банкетку. Лера бессильно откинула голову на стену, прикрыв глаза. Под ее густыми ресницами залегли глубокие тени усталости.
— Я больше никогда… ни за что в жизни… не надену пуанты, — пробормотала она, пока Ал аккуратно расстегивал молнии на ее тяжелых зимних сапожках.
— Слышу это перед каждой премьерой, — мягко отозвался баритон хирурга.
Он снова взял ее на руки, отнес в спальню и уложил на кровать.
Ал сбросил пиджак, небрежно перекинув его через спинку стула, закатал рукава белоснежной рубашки и присел на край постели. Его большие, сильные ладони, которые сегодня филигранно вытащили с того света пятерых безнадежных пациентов, уверенно обхватили ее тонкие лодыжки.
— Ал, не надо, я сама… — Лера попыталась отодвинуться, прекрасно зная, как сильно он вымотался после своей сумасшедшей смены.
— Молчи и расслабься, Валерия. Сейчас ты пациент, а я твой лечащий врач.
Его пальцы нащупали сведенные жестокой судорогой икры. То, что для обычного массажиста было просто натруженными мышцами, для Ала представляло собой открытую книгу анатомии. Он безошибочно знал, где проходит защемленный нерв, где скопилась обжигающая молочная кислота и как правильно нажать на пучки сухожилий, чтобы снять этот каменный спазм.
Движения хирурга были глубокими, сильными, но удивительно бережными. Он методично разминал ее стопы, проходя большими пальцами по каждому суставчику, разгоняя застоявшуюся кровь. Лера тихо, протяжно выдохнула, чувствуя, как невыносимая, тянущая боль растворяется, уступая место блаженному, пульсирующему теплу.
— Боже… — прошептала она, расслабленно утыкаясь лицом в подушку. — У тебя не руки, а чистая магия. Тебе нужно бросить хирургию и лечить балерин. Цены бы тебе не было.
— Я не делю свой талант на всех, — Ал усмехнулся, плавно переходя к коленям и бедрам. — У меня эксклюзивный, пожизненный контракт с одной-единственной рыжей упрямицей, которая совершенно не умеет себя жалеть.
Спустя полчаса такого ювелирного восстановления Лера почувствовала, что снова может дышать и даже двигаться. Тяжесть ушла, возвращая телу привычную, звенящую легкость.
— А теперь, — Ал поднялся и галантно подал ей руку, — одевайся. На соседней улице есть одно очень тихое грузинское кафе, и я совершенно не собираюсь сегодня стоять у плиты.
Лера счастливо рассмеялась, набрасывая на плечи теплое кашемировое платье.
Заведение оказалось крошечным, с приглушенным желтым светом бра, массивными дубовыми столами и тихой, бархатной музыкой из старенького проигрывателя у барной стойки. В этот поздний час они были здесь практически единственными посетителями.
Пожилой, седой официант в безупречно накрахмаленном фартуке почтительно принес им горячие, истекающие сыром хачапури, шкворчащее мясо с гранатовыми зернами на глиняной кеци и пузатую бутылку густого, рубинового домашнего вина.
Ал откинулся на спинку плетеного стула, с искренним удовольствием любуясь тем, как Лера с аппетитом уплетает ужин. Ее щеки снова порозовели, а в глазах зажегся тот самый любимый им живой огонек.
— Знаешь, — она отломила хрустящий край лепешки и посмотрела на мужчину поверх своего хрустального бокала. — Геннадий Эдуардович сегодня весь день косился на меня так, будто ждал, что я достану из спортивной сумки гранату. Ни одной придирки, ни одного крика. Ты ведь с ним поговорил тогда, в костюмерной?
Ал невозмутимо сделал глоток терпкого вина.
— Исключительно о его здоровье, душа моя. Объяснил, как вредно нервничать в его преклонном возрасте и как опасно плести интриги на сквозняке. Видимо, мои настоятельные медицинские рекомендации дошли до адресата.
Лера укоризненно покачала головой, но на ее губах играла совершенно счастливая улыбка.
— Ты невыносимый человек, Змиенко. Но без тебя меня бы там давно сожрали.
— Я не позволю никому портить твои выступления, — баритон Ала стал серьезным, он протянул руку через стол и мягко накрыл ее прохладные пальцы. — Завтра я забираю себе новое крыло в больнице. Буду формировать свою бригаду и работать так, как считаю нужным. Борис Ефимович сдался без боя.