Резиновые перчатки натянулись с сухим, хлестким щелчком, прозвучавшим в звенящей тишине операционной почти как выстрел. Ампула хрустнула под ловкими пальцами. Тонкая игла шприца наполнилась прозрачной жидкостью.
Шаг к операционному столу. Взгляд моментально стал отрешенным и предельно собранным. Ирония исчезла, уступив место холодному профессионализму гения.
— Расслабьтесь и думайте о Бонне. О светлом будущем советского экспорта и западных контрактах, — голос звучал размеренно, гипнотически успокаивая бьющуюся в панике жертву. — И не забудьте про виски. Двенадцать лет выдержки. Терпите, гражданин министр. Начинаем.
Быстрый, точный укол заставил грузное тело на столе конвульсивно дернуться, но сильная рука в перчатке жестко прижала пациента к столешнице. Спустя пару минут анестезия сделала свое дело. Скальпель, блеснув под бестеневой лампой, мягко и уверенно рассек натянутую ткань. Ни одного лишнего движения. Идеальный разрез, мгновенная эвакуация тромба, быстрая остановка крошечного кровотечения. Искусство в чистом виде, исполненное на казенном инвентаре.
Последний, безупречный стежок закрепил тугую марлевую повязку. Скальпель со звоном опустился в металлический лоток.
— Всё, гражданин министр, — хирург отступил от стола, стягивая окровавленные перчатки. — Можете смело садиться, стоять и даже летать в ваш капиталистический рай. Инцидент исчерпан.
Альберт Геннадьевич, всё ещё тяжело дыша и жмурясь в ожидании возвращения адской боли, осторожно спустил ноги со стола. Ступни коснулись холодного кафеля. Он медленно выпрямился. На лице чиновника отразилась сложнейшая гамма эмоций: от панического страха до абсолютного, звенящего недоверия. Острой, сводящей с ума рези больше не было. Только тупое, вполне терпимое давление от повязки и спасительное онемение от новокаина.
— Альфонсо Исаевич… — голос номенклатурщика дрогнул, глаза подозрительно заблестели. Он порывисто схватил хирурга за руку, едва не запачкав безупречно белую сорочку. — Вы кудесник. Вы просто бог! Я же думал, всё, конец карьере…
— Боги, Альберт Геннадьевич, сидят у вас там, в министерских креслах. А мы здесь люди простые, ремесленники, — бархатный голос лучился снисходительной иронией, пока руки привычно намыливались под струей теплой воды. — Одевайтесь. Обезболивающее отпустит через пару часов, так что советую принять таблетку анальгина перед регистрацией на рейс. И помните про наш уговор.
— Атравматика, золингеновская сталь, шотландский виски! Как перед партией клянусь, всё будет в лучшем виде! — чиновник торопливо натягивал брюки, и теперь в его движениях сквозила былая номенклатурная прыть.
— Вот и славно. Ваш водитель ждет вас там же, где высадил. А мне пора спасать советских граждан, — Альфонсо накинул светлый пиджак, поправил манжеты и, не оглядываясь на рассыпающегося в благодарностях пациента, покинул малую операционную.
Настроение было превосходным. Трикстер внутри него ликовал: система в очередной раз прогнулась под его правила. Однако интуиция, отточенная годами интриг в элитных частных клиниках прошлой жизни, настойчиво шептала, что парторг Петр Сергеевич просто так эту встречу в коридоре не оставит.
Интуиция не подвела. Едва Альфонсо распахнул дверь ординаторской на третьем этаже, как на него обрушилась гнетущая, наэлектризованная тишина.
За его рабочим столом, сложив руки на животе, восседал заведующий отделением Николай Иванович. Лицо его было бордовым, а дыхание — тяжелым и свистящим. Справа, у окна, победоносно скрестив руки на груди, возвышался парторг. В воздухе отчетливо пахло валерьянкой и доносом.
— Явились, Змиенко, — зловеще прохрипел заведующий, глядя на часы. — Время — час дня! Вы сорвали утреннюю пятиминутку, пропустили обход, а теперь мне докладывают, что вы таскаете через служебный вход каких-то сомнительных родственников из Жмеринки и запираетесь с ними в операционной!
Альфонсо невозмутимо прикрыл за собой дверь. Ни один мускул не дрогнул на его породистом лице. Он плавно прошел к шкафчику, снял пиджак, повесил его на плечики и неспеша облачился в накрахмаленный белый халат.
— Николай Иванович, дорогой вы мой человек, — хирург обернулся, одарив начальство ослепительной, совершенно обезоруживающей улыбкой. — Зачем же вы слушаете Петра Сергеевича? У него от партийной бдительности развилась подозрительность, граничащая с паранойей.
— Это у кого паранойя⁈ — взвизгнул парторг, покрываясь пятнами. — Я лично видел, как вы вели постороннего! В импортном костюме!