— Николай Иванович у нас большой оптимист по части чужих смертей, — сталь в голосе заставила Людочку нервно сглотнуть. — Каталку в большую операционную. Немедленно.
— Так занято! Петр Сергеевич грыжу плановую режет!
— Значит, пусть дорезает в темпе вальса или сдвигает свой стол в угол! Живо, Люда! Зови анестезиолога, готовьте кровь первой группы, сколько есть в холодильнике, и тащи зажимы.
Стремительный шаг по коридору больше напоминал бег. В приемном покое творился настоящий ад. На каталке, заливая дешевый линолеум алой кровью, лежал молодой рабочий. Левая нога представляла собой жуткое месиво из раздробленных костей и порванных мышц. Лицо парня было белее больничной простыни, дыхание вырывалось со свистом, грудь судорожно вздымалась.
Рядом стоял заведующий отделением, брезгливо морщась и диктуя что-то дежурному врачу.
— Николай Иванович, вы решили поиграть в Господа Бога и отменить реанимацию? — бросил на ходу Альфонсо, бесцеремонно отталкивая начальника от каталки. Пальцы мгновенно нащупали пульс на сонной артерии парня. Нитевидный, почти исчезающий. Счет шел на секунды.
— Змиенко, вы в своем уме⁈ — возмутился заведующий, багровея. — Краш-синдром, массивное кровотечение! Он труп! Мы только статистику испортим!
— Статистику портят трусы, а хирурги спасают жизни. Тамара! — рявкнул заморский принц так, что стекла в окнах жалобно звякнули. — Жгут на бедро, максимально высоко! И катим его наверх. Прямо сейчас!
Дверь большой операционной распахнулась от удара ноги. Вальяжный «заморский принц» исчез, оставив место хирургу-хищнику, почуявшему запах настоящей, смертельной схватки. В зале, залитом безжалостным светом бестеневой лампы, парторг Петр Сергеевич увлеченно ковырялся в грыжевом мешке какого-то несчастного слесаря.
— Змиенко, вы с ума сошли⁈ У меня плановая операция! Грыжесечение по Лихтенштейну! — взвизгнул парторг, не отрываясь от стола, но его голос заметно дрогнул под ледяным взглядом фиалковых глаз.
— Петр Сергеевич, грыжа вашего слесаря подождет, — голос Альфонсо прозвучал тихо, но с такой чудовищной, вибрирующей силой, что ассистент парторга тут же сделал шаг назад. — У меня в коридоре парень двадцати лет, прессом раздавленный. У вас — пять минут, чтобы зашить кожу и освободить стол. Или я сам закончу вашу операцию… скальпелем для ампутации.
Парторг побледнел, судорожно закивал и начал торопливо, путаясь в лигатурах, шить кожу. Альфонсо, не удостоив его больше взглядом, шагнул к раковине.
Густая мыльная пена покрыла руки пианиста вплоть до локтей. Щетка методично шуршала по коже. В прошлой жизни у него была бригада сосудистых хирургов, ангиограф и микроинструментарий. Здесь — только собственные руки, старый советский набор для костной пластики и Людочка, которая уже тащила в зал каталку с окровавленным телом.
— Анестезиолога мне! Михалыча будите, если спит! И кровь, первую группу, лей в две вены! Наркоз давай местный, новокаин, блокаду по Школьникову в бедро, — бросал Альфонсо команды, натягивая резиновые перчатки с сухим, хлестким щелчком, прозвучавшим в звенящей тишине как выстрел.
Обработка операционного поля йодом — широкими, малярными мазками. Простыни обложили месиво, которое еще час назад было ногой молодого рабочего. Бледность лица парня под кислородной маской пугала, пульс нитевидный, давление — семьдесят на сорок. Николай Иванович, заведующий, стоявший в дверях, лишь тяжело вздохнул и покачал темпераментной седой головой.
— Краш-синдром, Альфонсо Исаевич. Токсикоз пойдет, почки откажут. Резать надо высоко, по верхнюю треть бедра. Спасай жизнь, пижон! Статистику не порти! — проворчал он, но не ушел. Остался смотреть.
Альфонсо, не отвечая, взял скальпель. Первый разрез — точный, глубокий, вдоль бедренной артерии. Кровь брызнула на белоснежный халат, но хирург даже не моргнул.
— Статистика — это для вас, Николай Иванович. А для меня это — нога, которой он будет ходить на танцы. Или не будет. Зажим. Корнцанг. Люда, отсос!
Операция по спасению раздробленной конечности в 1970 году, без микрохирургии, была чистым безумием, граничащим с шаманством. Скальпель виртуозно рассекал фасции, обнажая жуткую картину: подколенная артерия разорвана, вена — в лоскуты, большеберцовая кость размозжена в крошево, нервные стволы оголены.
Длинные пальцы пианиста действовали с хирургической точностью, несвойственной той эпохе. Он не просто останавливал кровотечение, он реконструировал.
— Михалыч, что с давлением? Восемьдесят? Держи, старый циник, держи его! Мы сегодня Аиду пионеров не отдаем! Людочка, шелк, самый тонкий, какой есть!