В коридоре творился настоящий ад. Люди в одинаковых серых костюмах уже перекрыли выходы на этаж, оттесняя испуганный медперсонал к стенам. Прямо по центру коридора, заливая линолеум темной кровью, катили каталку с тучным мужчиной лет шестидесяти. Лицо пациента было синюшным, он хрипел, хватаясь руками за грудь.
Рядом, бледный как полотно, семенил Николай Иванович. Заметив Альфонсо, заведующий бросился к нему так, словно увидел сошедшего с небес спасителя.
— Альфонсо Исаевич! Катастрофа! — зашептал он, вцепившись дрожащими пальцами в рукав халата заморского принца. — Товарищ Жорж Дюпон! Французский торговый атташе! Расслаивающаяся аневризма аорты, разрыв! Давление падает! Если он умрет у нас на столе — это международный скандал! Нас всех сгноят на Колыме!
Альфонсо бросил быстрый, профессиональный взгляд на задыхающегося иностранца. Времени было не просто мало — его почти не осталось. Счет шел на секунды. И именно в этот момент хирург понял, что его звездный час пробил.
— Успокойтесь, Николай Иванович. Колыма отменяется, — ледяным, полным абсолютного превосходства тоном отрезал Альфонсо, отстраняя паникующего начальника. Он повернулся к замершим вокруг врачам и людям из первого отдела. — В операционную его. Немедленно. И принесите мой личный дипломат из ординаторской. Будем делать историю.
Глава 6
Двери операционной с глухим стуком захлопнулись, безжалостно отсекая паникующего заведующего, бледного парторга и всю коридорную суету. Внутри остались только ослепительный свет бестеневых ламп, холодный кафель и пациент, чья жизнь стремительно утекала сквозь порванную аорту.
— Людочка, мой дипломат на стол. Быстро! — скомандовал Альфонсо, на ходу срывая пиджак и бросая его на стул.
Щелкнули тугие замки. В тусклом свете советской операционной хищно и надменно блеснула первоклассная золингеновская сталь, извлеченная из тайника. Медсестра охнула, увидев невиданные ранее матовые инструменты, но хирург уже не обращал на нее внимания. Он мгновенно вошел в свой рабочий транс — то состояние абсолютной, ледяной концентрации, где не существовало ни бюрократии, ни международных скандалов. Только разорванный сосуд и часы, отсчитывающие секунды до смерти.
Мыльная пена полетела в раковину. Сухой, резкий щелчок натягиваемых резиновых перчаток прозвучал в звенящей тишине как выстрел.
— Михалыч, что по давлению? — бросил Альфонсо, занимая место у изголовья стола.
— Шестьдесят на сорок. Падает! — мрачно, как гробовщик, отозвался из-за громоздких мониторов старый анестезиолог. — Крови в брюхе — хоть ведрами черпай. Исаевич, мы француза не вытянем, это труп! Там разрыв аневризмы!
— Трупы лежат в подвале, а этот месье пока еще мой гость. Скальпель! Широкий разрез, от мечевидного отростка до лобка. Поехали!
Сталь с идеальной балансировкой вошла в плоть как в теплое масло. Альфонсо работал с пугающей, нечеловеческой скоростью. В семидесятом году расслаивающаяся аневризма аорты считалась стопроцентным приговором. Без аппарата искусственного кровообращения, без современных синтетических протезов это была даже не лотерея — это была попытка голыми руками удержать рухнувший мост.
Вскрытая брюшная полость оказалась залита кровью. Мощный фонтан алого цвета ударил прямо в грудь хирурга, мгновенно пропитав белоснежный халат, но длинные пальцы «пианиста» уже нырнули в это пульсирующее месиво. Он действовал вслепую, на одних рефлексах и гениальной интуиции, которую нельзя было выучить ни по одному советскому учебнику.
— Зажим! Еще один! Давай сюда этот немецкий, с длинными браншами! — голос хирурга хлестал как кнут, перекрывая гул кислородной аппаратуры.
Пальцы безошибочно нащупали пульсирующую, разорванную трубку главной артерии. Зажим лязгнул выше разрыва, затем второй — ниже. Кровотечение из магистрали остановилось, но теперь запустился другой таймер. Органы без притока крови начнут неминуемо отмирать через считанные минуты.
— Люда, отсос на максимум! Убирай озеро! Давай тонкий шелк. Тот самый, из чемодана. Атравматику!
Тончайшая игла замелькала в воздухе с неуловимой скоростью. Альфонсо сшивал расползающиеся края разорванной аорты, формируя сложнейший непрерывный шов. Каждое движение кисти было выверено до доли миллиметра. Никакой суеты, никакой дрожи. Это был высший пилотаж сосудистой хирургии, искусство, недоступное пониманию присутствующих в зале врачей. Они лишь завороженно смотрели, как важный иностранец, который по всем законам медицины должен был умереть десять минут назад, все еще цепляется за жизнь исключительно благодаря этим изящным рукам.