В зеленых глазах Виктории снова вспыхнул тот самый первобытный, дикий огонь. Она плавно, по-кошачьи, поднялась из кресла, оказавшись вплотную к нему. Запах ее духов ударил в голову лучше любого выдержанного коньяка.
— Исай убьет нас обоих, если узнает, как именно мы прощаемся, — жарко прошептала она, укладывая ладони на его грудь и медленно, дразняще расстегивая пуговицы его рубашки одну за другой.
— Значит, мы просто не скажем ему, какая у нас в Москве замечательная медицина и какие благодарные пациентки, — бархатный баритон хирурга завибрировал от сдерживаемой страсти.
Его руки по-хозяйски, властно легли на ее талию, сминая скользкий шелк халата. Виктория прерывисто выдохнула, когда его пальцы скользнули под ткань, оглаживая бархатистую кожу спины. Никакой спешки, никакого больничного адреналина — только роскошная, тягучая прелюдия двух искушенных любовников.
Она запрокинула голову, подставляя шею под его обжигающие поцелуи, и ее руки судорожно сжали его плечи. Халат с тихим шорохом соскользнул на персидский ковер, оставляя блондинку лишь в том самом умопомрачительном белье парижской работы. В тусклом свете торшера ее фигура казалась идеальным произведением искусства, высеченным из мрамора и ожившим от прикосновений заморского дьявола.
Альфонсо подхватил ее на руки с такой легкостью, словно она ничего не весила. Виктория победно рассмеялась, обхватив его шею и жадно впиваясь в его губы поцелуем, в котором смешались вкус табака, терпкость ее помады и дикое, неконтролируемое желание взять от этой последней ночи абсолютно все. Спальня встретила их прохладой чистых простыней, но эта прохлада испарилась в ту же секунду, как они рухнули на кровать, окончательно стирая все границы и запреты.
Тончайшее парижское кружево, ради которого Виктория устроила утренний спектакль в ординаторской, продержалось на ней ровно три минуты. Альфонсо не стал его рвать — его длинные, привыкшие к филигранной точности пальцы избавили девушку от невесомой ткани с пугающей, сводящей с ума ловкостью.
Черный шелк скользнул на пол, оставив блондинку абсолютно беззащитной перед его потемневшим, хищным взглядом. В тусклом свете торшера ее кожа казалась отлитой из теплого золота. Виктория прерывисто выдохнула, когда прохладные ладони хирурга властно легли на ее бедра, сминая простыни.
В этой спальне больше не было расчетливой номенклатурной содержанки и циничного врача. Остались лишь мужчина, прекрасно знающий, как довести женщину до потери рассудка, и хищница, готовая сгореть в этом огне дотла.
Альфонсо не торопился, растягивая каждую секунду этой последней московской ночи. Его губы прокладывали влажные, обжигающие дорожки по ее животу, поднимаясь выше, заставляя девушку выгибаться дугой и судорожно вдыхать раскаленный воздух. Каждое его касание было выверенным ударом точно в цель. Он читал ее тело как открытую книгу, безошибочно находя те самые струны, на которых можно было сыграть симфонию абсолютного, первобытного экстаза.
— Дьявол… Ал… — ее голос сорвался на отчаянный, глубокий стон. Ногти Виктории до побеления костяшек впились в его плечи, оставляя на коже горящие полумесяцы.
Она резко потянулась навстречу, обхватывая его торс сильными, красивыми ногами, больше не в силах терпеть эту изысканную пытку. Поцелуй превратился в откровенную битву, в которой они оба жаждали лишь одного — полного, безраздельного подчинения. И когда Альфонсо, наконец, поддался ее дикому напору, задавая свой, жесткий и бескомпромиссный ритм, Виктория победно вскрикнула, запрокидывая голову и полностью отдаваясь нахлынувшей волне слепящего безумия. Исай со своими кубинскими сигарами и шелковыми платками был забыт навсегда.
Глубокая ночь уже начала сдавать свои позиции, уступая место серому, стылому предрассветному туману.
Альфонсо бесшумно застегнул ремешок дорогих часов. На широкой кровати, разметав по подушкам светлые локоны и укутавшись в смятую простыню, безмятежно спала Виктория. На ее губах застыла сытая, абсолютно счастливая улыбка женщины, получившей от этой жизни максимум. На прикроватной тумбочке хирург оставил увесистую пачку чеков Внешпосылторга — щедрый прощальный подарок, который точно скрасит ей горечь расставания.
Москва за окном такси была пуста и гулка. Машина быстро домчала его до тихого переулка на Ордынке.
Дверь квартиры Леры открылась без скрипа — он давно сделал себе дубликат ключа. Внутри пахло свежестью, жасмином и той пронзительной, щемящей нежностью, ради которой он приехал сюда в четыре часа утра.