Дверь тихо скрипнула. На пороге возникла Тамара Петровна. Строгая броня ее накрахмаленного халата словно слегка помялась, а во взгляде, обычно суровом и непреклонном, читалось нечто похожее на благоговение.
— Альфонсо Исаевич… — начала медсестра, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. — Николай Иванович там в кабинете валерьянку пьет. Говорит, вы колдун.
Губы тронула легкая, снисходительная усмешка. Фиалковые глаза хитро прищурились сквозь пар от чайного стакана.
— Скажите ему, Томочка, что колдовство — это по части мракобесов и цыганок на вокзале. А у нас тут чистая наука и немного анатомической удачи.
Тамара подошла ближе, машинально поправляя и без того идеальную стопку историй болезней на столе.
— Как вы узнали про сердце? Ведь живот доскообразный был, классика язвенного прободения!
Длинные пальцы виртуозно крутанули химический карандаш, словно барабанную палочку.
— Пациенты и их родственники часто ошибаются, Тамара Петровна. А вот пульс и вены на шее не врут никогда. Кстати, о прекрасном… Вы сегодня совершенно ослепительны. Этот строгий медицинский чепец невероятно подчеркивает цвет ваших глаз.
Щеки старшей медсестры мгновенно залил густой, девичий румянец. Вся партийная строгость улетучилась, уступив место смущенной женственности. Перед этим заморским обаянием пасовали даже самые стойкие комсомолки.
— Скажете тоже, Альфонсо Исаевич! Засмущаете старую работницу, — она махнула рукой, пряча улыбку.
— Какие ваши годы, королева? — бархатный голос обволакивал, заставляя забыть о субординации. — Лучше скажите, что у нас сегодня по плану в отделении? Нужно же мне знать, с какими ветряными мельницами предстоит сражаться до вечера.
Медсестра с усилием вернулась в рабочее русло, хотя румянец никуда не делся.
— Обход через двадцать минут. В третьей палате тот самый цеховик, Смирнов. Требует выписать, буянит, грозится жалобами в горком партии. А в пятой — девочка, студентка из текстильного. Аппендицит с перитонитом. Температурит третьи сутки, бредит.
Брови сошлись на переносице. Игривый тон исчез без следа, уступив место холодной сосредоточенности профессионала.
— Студентка? Что колем?
— Пенициллин, как положено по инструкции. Но толку мало.
— Разумеется, мало. Флора уже давно резистентна, — вырвалось само собой словечко из будущего, но Тамара лишь удивленно моргнула, не переспрашивая. — Ладно, разберемся. А цеховик пусть ждет. Горком подождет тем более.
Остатки чая исчезли в один глоток. Белый халат эффектно взметнулся, когда хирург стремительно поднялся из-за стола.
Светлый коридор хирургии жил своей размеренной жизнью. Специфический запах кварца смешивался с ароматом манной каши, доносившимся из буфета.
Третья палата встретила духотой и недовольным бурчанием. На койке у окна, обложившись свежими номерами газеты «Правда», восседал тучный мужчина с багровым лицом — тот самый теневой делец советского разлива, привыкший решать любые вопросы дефицитным коньяком и связями.
— Змиенко! Наконец-то! — рявкнул пациент, отбрасывая прессу. — Выписывай меня! У меня план горит, поставки стоят, а я тут на казенных харчах бока отлеживаю!
Шаги прозвучали мягко, но веско. Взгляд необычных глаз придавил цеховика к подушке похлеще свинцовой плиты.
— План у вас, гражданин Смирнов, может, и горит, — голос звучал обманчиво ласково. — А вот швы на вашем желчном пузыре еще даже не думали срастаться. Если я вас сейчас выпишу, вы до своего цеха не доедете — разойдетесь по швам прямо на заднем сиденье такси. И тогда план будет гореть уже у патологоанатома.
Смирнов поперхнулся воздухом, багровея еще сильнее.
— Да ты знаешь, кому я звонить буду⁈ Я тебя в порошок сотру!
— Звоните хоть генеральному секретарю, — изящные пальцы хладнокровно легли на запястье пациента, проверяя пульс. — Но пока вы находитесь в моем отделении, вы будете лежать, кушать протертые супчики и слушать радио «Маяк». Иначе я лично привяжу вас к кровати бинтами. Вопросы имеются?
Цеховик сдулся, словно проколотый воздушный шар. С этим заморским пижоном привычные методы запугивания не работали от слова совсем. В спокойном тоне врача читалась такая абсолютная власть над ситуацией, что спорить резко расхотелось.