Альфонсо приблизился к импровизированному операционному столу, и насмешливая улыбка сменилась ледяной концентрацией.
На грубом брезенте лежал крупный, жилистый мужчина. Картечь вошла кучно, превратив правую сторону его грудной клетки и живот в кровавое месиво. Темно-алая кровь густо пропитала ткань, тяжелыми каплями срываясь на мраморный пол. Человек был на грани — его дыхание срывалось на влажный, булькающий хрип, характерный для пробитого легкого.
— Ему всадили заряд из дробовика почти в упор, — Исай стряхнул пепел прямо под ноги. — Местные решили переделить портовые доки. Думали, что убрали конкурента. Но этот сукин сын слишком упрям, чтобы сдохнуть быстро.
Исай шагнул ближе, его голос лязгнул металлом:
— Это Сесар. Он держит половину теневого транзита на побережье. Если он умрет на этом столе, Ал, его люди решат, что это я его добил. Они сожгут виллу вместе с нами, и никакая охрана не поможет. Мне нужно, чтобы он жил и помнил, кто вытащил его с того света.
Ал молча закатал рукава идеальной сорочки. В его глазах не было ни страха перед местными картелями, ни паники от вида развороченной грудины. Только холодный азарт хирурга, перед которым поставили хирургическую задачу на грани невозможного.
— Значит, заставим его дышать, пока его люди не остынут, — ровно ответил Альфонсо, натягивая тонкие перчатки. — Эктор! Мне нужно ведро кипятка, жесткие зажимы, чистый спирт и тот самый домашний ром. Много рома. И дренажную трубку, любую, хоть шланг от автомобильного насоса, живо! У нас впереди долгая и очень грязная ночь.
Золингеновская сталь хищно сверкнула под светом армейских ламп.
Эктор с грохотом опустил на мраморный пол эмалированное ведро, от которого поднимался густой пар. В его руках позвякивали бутылки с дешевым ромом и моток прозрачного резинового шланга — судя по характерному запаху, срезанного прямо с автомобильного карбюратора.
Альфонсо не обратил внимания на технические ароматы. Он щедро плеснул чистый спирт на ладони, тщательно растирая его по хирургическим перчаткам, и шагнул вплотную к бильярдному столу.
Дыхание Сесара превратилось в прерывистый, свистящий клекот. Правая половина его широкой груди неестественно раздулась и замерла, в то время как левая судорожно пыталась втянуть воздух. Вены на бычьей шее вздулись толстыми багровыми жгутами, а кожа приобрела пугающий синюшный оттенок.
— Напряженный пневмоторакс, — абсолютно ровно, без капли эмоций констатировал хирург. Его длинные пальцы быстро и жестко прошлись по ребрам пациента, нащупывая нужный межреберный промежуток. — Воздух скапливается в плевральной полости под давлением. Еще минута, и он раздавит сердце. Эктор, плесни рома в пустую бутылку на два пальца.
В руке Альфонсо хищно блеснул безупречный золингеновский скальпель. Короткое, безжалостное и математически выверенное движение по среднеподмышечной линии. Сесар дернулся, глухо зарычав сквозь спасительное забытье.
Хирург отбросил лезвие и, не теряя ни секунды, ввел указательный палец прямо в разрез, тупым способом прорывая плевру. По огромному залу виллы разнесся резкий, влажный звук выходящего под огромным давлением воздуха вперемешку с темной кровью. Давление в грудной клетке резко упало.
— Шланг! — скомандовал Альфонсо. Вставив один конец резиновой трубки глубоко в грудную полость авторитета, он бросил второй Эктору. — Опусти в бутылку с ромом. Срез трубки должен быть под жидкостью. Это простейший клапан. Воздух будет выходить из легкого, но ром не даст ему вернуться обратно. Держи крепко и не смей опрокидывать, иначе убьешь его.
Кубинец вцепился в горлышко стеклянной тары так, словно это была святая реликвия. В желтоватой жидкости немедленно забурлили кровавые пузыри — импровизированный подводный дренаж заработал безупречно. Хрипы Сесара стали ровнее и глубже, синюшность на его лице начала медленно отступать, уступая место мертвенной бледности кровопотери.
Но главная проблема оставалась нерешенной. Развороченная картечью грудина продолжала сочиться кровью, заливая брезент.
Альфонсо склонился над раной. Никакой суеты или лишних движений. Его руки мелькали под ослепительным светом армейских прожекторов с пугающей, машинной точностью. Он методично расширял раневые каналы, извлекая деформированные свинцовые шарики и сбрасывая их со звоном в металлическую миску.
— Зажим, — хирург вслепую протянул руку.
Исай, ни слова не говоря, вложил в нее матовый стальной инструмент. В этот момент всемогущий теневой делец Кубы превратился в идеального, беспрекословного ассистента, понимающего сына с полужеста.