— Добро пожаловать на лучший зимний курорт Гаваны, Инесия, — его баритон зазвучал мягко, с легкой хрипотцой, мгновенно отсекая больничную суету.
Хирург склонился над девушкой, и его прохладные, уверенные пальцы бережно коснулись ее щеки. Он умел успокаивать женщин не дешевыми фокусами, а тем самым первобытным чувством безопасности, которое может дать только очень сильный и опытный мужчина. Змий поймал ее панический взгляд и улыбнулся — тепло, почти интимно, словно они были одни во всем мире.
— Я… я боюсь, Ал, — прошептала она пересохшими губами. — Этот лед…
— Лед — наш союзник, красавица. Он остановит время, чтобы я успел починить ваше сердце, — хирург аккуратно поправил прядь ее волос. — Вы просто уснете. Обещаю, вам даже не приснится ничего плохого. А когда проснетесь, у вас будет целая жизнь, чтобы сводить с ума лучших мужчин этого острова.
Инесия слабо улыбнулась, и напряжение в ее худеньком теле немного спало. Она доверилась ему полностью, безоговорочно.
Ал выпрямился, и его лицо моментально окаменело. Он бросил короткий, пронзительный взгляд на смотровое окно. Министр за стеклом нервно сглотнул, судорожно вытирая лоб платком.
— Консуэла, — не повышая голоса, скомандовал Змий. — Подключайте датчики. Начинаем наркоз.
Анестезиолог пустил по венам девушки коктейль препаратов. Инесия глубоко вздохнула, ее веки дрогнули и тяжело опустились. Как только мониторы мерно запищали, фиксируя глубокий сон, Ал кивнул санитарам.
Они бережно, на простынях, перенесли обнаженное тело девушки в стальную ванну. Консуэла немедленно начала засыпать ее сверху слоями колотого льда, оставляя открытыми только операционное поле на груди и лицо.
Кожа Инесии на глазах начала приобретать пугающий, мраморно-белый оттенок. Губы посинели. Термометр, введенный в пищевод, неумолимо отсчитывал падение температуры ядра. Тридцать четыре градуса. Тридцать два.
Ал подошел к стене, нажал кнопку внутренней связи со смотровой и, глядя прямо в побелевшие глаза министра, с издевательской вежливостью произнес:
— Господин министр, не прислоняйтесь так сильно к стеклу, вы его запотеете своим страхом. Если у вас слабые нервы, отец нальет вам рома. То, что вы сейчас увидите, не для слабонервных политиков.
Министр по ту сторону стекла дернулся, словно от пощечины, но глаз не отвел.
— Температура двадцать восемь, — сухо доложила Консуэла. — Пульс сорок. Давление падает.
— Отлично, — Ал вернулся к столу, натягивая тонкие резиновые перчатки. Его голос стал сухим, рубящим, как удары метронома. — Сердце сейчас начнет сбоить. Это нормально. Холод отключает проводимость. Ждем двадцати шести градусов.
Пищеводный датчик показывал стремительное остывание. Двадцать семь. Двадцать шесть и пять. На мониторе привычный ритм начал сменяться хаотичными, широкими волнами. Сердце девушки замерзало, отказываясь работать.
— Двадцать шесть градусов! — крикнула сестра. — Фибрилляция!
— Время, — коротко бросил Змий, бросая взгляд на большие настенные часы. — У меня ровно двадцать минут. Если я не успею — сеньорита останется в этом льду навсегда. Скальпель!
Тяжелая рукоять из великолепной стали легла в его раскрытую ладонь.
Секундная стрелка настенных часов дернулась, начав свой безжалостный отсчет. Двадцать минут. Восемьсот ударов сердца для здорового человека. Для Инесии это была граница между жизнью и абсолютным небытием.
Ал сделал ровный, математически выверенный разрез точно по центру грудины. Кожа, подкожная клетчатка, фасции — сталь расходилась вглубь без единой капли лишней крови. Ледяная ванна сделала свое дело, стянув периферические сосуды.
— Пилу, — коротко бросил хирург.
Консуэла мгновенно вложила в его ладонь тяжелую рукоять хирургической пилы. Резкий, вибрирующий звук разрываемой кости ударил по нервам всем присутствующим, но лицо Ала оставалось непроницаемым. За стеклом смотровой министр судорожно схватился за сердце, отворачиваясь, пока Исай невозмутимо стряхивал пепел в хрустальную пепельницу.
— Ранорасширитель. Шире. Еще шире. Фиксируй.
Мощный стальной ретрактор со скрипом раздвинул края грудины, открывая доступ к средостению. Ал аккуратно вскрыл перикард — сердечную сумку. Сердце девушки предстало перед ним. Оно билось слабо, хаотично, содрогаясь в мелких судорогах фибрилляции. Орган замерзал.
— Пять минут прошло, — монотонно доложила Консуэла, не сводя глаз с таймера.
— Турникеты на полые вены. Перекрываем приток, — голос Змия звучал как металл.