— Давление восемьдесят на пятьдесят… растет! — Консуэла смотрела на экран огромными, блестящими от слез глазами. — Ал… она жива. Боже милостивый, она жива!
Хирург медленно убрал руки из ее груди. Его спина была насквозь мокрой от напряжения, а под маской блуждала усталая, но абсолютно хищная улыбка победителя, только что разорвавшего контракт со смертью. Он поднял взгляд на смотровое окно.
Министр стоял, прижавшись лбом к запотевшему стеклу, и беззвучно рыдал. Исай медленно поднял свой бокал с ромом, салютуя сыну. Куба была у них в кармане.
Тяжелые створки операционной разъехались с глухим шипением пневматики, выпуская в душный коридор облако холодного пара и едкий запах спирта.
Ал перешагнул порог. Он на ходу стянул влажную медицинскую маску и небрежно бросил ее в урну. Его хирургический костюм потемнел от пота, платиновые волосы прилипли ко лбу, но осанка оставалась безупречно прямой. В каждом его движении сквозила ледяная, абсолютная уверенность хищника, только что вырвавшего добычу из пасти самой смерти.
В коридоре царила гробовая тишина. Местные светила медицины, изгнанные им несколько часов назад, жались к крашеным стенам. Они ждали трагедии. Ждали, что этот наглый русский выйдет с опущенной головой и объявит о гибели дочери министра, расписавшись в собственном бессилии.
Главврач, нервно теребя пуговицу халата, сделал нерешительный шаг вперед.
— Сеньор Змиенко… — его голос предательски дрогнул. — Мы видели прямую линию на мониторе. Консилиум полагает, что…
— Консилиум может засунуть свои полагания в архив, доктор, — бархатный, уставший, но пропитанный ядовитым сарказмом баритон Змия разрезал тишину коридора. — Девочка согревается. Титановый клапан щелкает, как швейцарские часы. Гемодинамика стабильна. Если ваши санитары не уронят ее при переводе в реанимацию, через неделю она будет танцевать.
Толпа врачей синхронно, шумно выдохнула. Кто-то тихо ахнул, кто-то размашисто перекрестился. Главврач побледнел, окончательно осознав, что этот русский дьявол сотворил невозможное и навсегда растоптал их профессиональный авторитет.
В этот момент двери смотровой распахнулись. В коридор буквально вывалился министр. Грузный, властный политик, перед которым трепетала половина острова, сейчас выглядел как потерянный, раздавленный счастьем старик. По его изрытым морщинами щекам текли слезы, дорогой шелковый галстук сбился набок.
Он бросился к хирургу, судорожно хватая его за руки своими потными, дрожащими ладонями.
— Ал… сеньор Змиенко! Моя девочка… она дышит! Я видел, как забилось ее сердце! — голос чиновника срывался на отчаянный, счастливый хрип. — Вы сотворили чудо! Просите что хотите! Любые деньги, любые привилегии! Я ваш должник до конца своих дней!
Ал мягко, но непреклонно высвободил свои руки. Никакого пафоса, только обаятельная, уверенная снисходительность человека, знающего себе цену. Его мужская харизма и колоссальный жизненный опыт работали безупречно — он умел держать нужную дистанцию даже в моменты чужого триумфа, легко управляя эмоциями окружающих.
— Чудеса оставим церкви, господин министр. Это просто чистая анатомия и немного наглости, — хирург чуть заметно улыбнулся своей фирменной полуулыбкой. — Ваша дочь оказалась настоящим бойцом. Поберегите деньги для ее приданого. А что касается долгов… уверен, мой отец найдет способ конвертировать вашу благодарность во что-то крайне полезное для наших стран.
Он перевел взгляд поверх плеча министра. В дверях смотровой стоял Исай. Белоснежный костюм, неизменная гаванская сигара в зубах и холодный, одобрительный блеск в глазах. Теневой владыка получил свой главный козырь. Партия была разыграна идеально, и теперь весь этот тропический регион лежал у его ног.
Змий коротко кивнул отцу, затем повернулся к остолбеневшим кубинским врачам.
— Консуэла останется старшей сестрой в реанимации. Если я узнаю, что кто-то из вас изменил мои назначения хотя бы на миллиграмм… — фиалковые глаза Ала сузились, источая тихую, но абсолютно неиллюзорную угрозу, — вы пожалеете, что не родились пациентами.
Он развернулся и, не оглядываясь, пошел по длинному коридору прочь от суеты. Ему был жизненно необходим крепчайший черный кофе, душ и, возможно, еще пара часов в той самой тесной комнатке с распахнутым окном и горячей мулаткой, чтобы окончательно выгнать из крови холод чужой смерти.
Кабинет главврача Национальной клиники был пропитан запахом старой кожи, дешевой хлорки и тяжелым ароматом номенклатурной власти. Массивный дубовый стол, портреты вождей революции на стенах и плотные портьеры, наглухо закрывающие окна от тропического зноя.