Исай вошел первым, по-хозяйски распахнув дверь. Главврач, семенивший следом, попытался было прошмыгнуть в собственную вотчину, но столкнулся с немигающим, тяжелым взглядом русского теневого дипломата.
— Погуляйте, доктор. Выпейте валерьянки, — ровно, но с таким металлом в голосе бросил Исай, что у кубинца подкосились ноги. — И проследите, чтобы нам никто не мешал. Вообще никто.
Дверь захлопнулась прямо перед носом опешившего начальника больницы. Замок сухо щелкнул.
Министр тяжело осел в гостевое кресло, обхватив голову руками. Его массивные плечи все еще судорожно подрагивали. Человек, одним росчерком пера решавший судьбы целых экономических отраслей Острова Свободы, сейчас был абсолютно разобран на части. Слезы облегчения капали на его дорогой шелковый галстук, безвозвратно портя тонкую ткань.
Исай не спешил. Он неспешно подошел к глобусу в углу, откинул верхнюю полусферу, обнажив скрытый мини-бар, и достал пузатую бутылку лучшего выдержанного рома. Звон тяжелого хрусталя в абсолютной тишине кабинета прозвучал как удар гонга, возвещающего начало больших торгов.
— Выпейте, Хуан, — Исай поставил перед чиновником наполненный на два пальца бокал, а сам вальяжно оперся о край стола, с наслаждением раскуривая свежую сигару. — Ваша девочка в надежных руках. Мой сын не делает ошибок.
— Исай… друг мой… — министр поднял покрасневшие, мокрые глаза, дрожащей рукой принимая бокал. Ром расплескался, обжигая пальцы. — То, что он сделал… то, что сделали вы… Я никогда этого не забуду. Вы вернули мне смысл жизни. Моя Инесия… Просите что угодно! Я открою для вас любые двери в правительстве. Любые квоты!
Дипломат выпустил к высокому потолку густое облако сизого дыма. Его лицо, высеченное из камня и сурового опыта, оставалось абсолютно бесстрастным, но в глазах зажегся расчетливый, ледяной огонь. Паук почувствовал, как добыча сама радостно запутывается в паутине.
— Эмоции — прекрасная вещь для семейного ужина, Хуан. Но мы с вами государственные люди, — голос Исая звучал обволакивающе мягко, но в каждом слове безошибочно угадывалась стальная удавка. — Я рад, что Инесия будет танцевать. Но чудеса, как вы понимаете, стоят дорого. И дело тут не в деньгах. Деньги — это просто резаная бумага. Мне нужен кислород для моих дел.
Министр непонимающе заморгал, залпом опрокинув в себя ром. Алкоголь немного привел его в чувство, заставив выпрямиться в кресле.
— О чем вы говорите? Я слушаю вас. Предельно внимательно.
Исай обошел стол и сел прямо напротив чиновника, опираясь локтями на зеленое сукно.
— Во-первых, таможня, — сухо и по-деловому начал русский. — Мои торговые суда, которые приходят в южные порты. Начиная с завтрашнего дня, береговая охрана забывает об их существовании. Никаких досмотров, никаких санитарных кордонов, никаких лишних вопросов о том, что именно лежит в трюмах. Подчиненные Сесара в доках будут работать исключительно со мной, и полиция не сунет нос в их дела.
Министр судорожно сглотнул. Это был прямой контроль над половиной теневого импорта всего побережья. Политическое самоубийство, если информация всплывет наружу.
— Исай, но это… это бесконтрольный транзит. Если об этом узнают наверху…
— Наверху узнают только о том, что ваши показатели по экспорту сахара внезапно выросли на двадцать процентов, — жестко перебил его Исай, стряхивая пепел в мраморную пепельницу. — Потому что, во-вторых, вы отдаете мне тендер на логистику сельхозпродукции в Восточную Европу. Все контракты пойдут через мои фирмы-прокладки. И я сам буду решать, какую долю от этой прибыли получит бюджет вашей прекрасной республики.
Хозяин кабинета замолчал, покрываясь холодной испариной. Он смотрел в непроницаемые глаза человека в белоснежном костюме и понимал, что прямо сейчас продает огромный кусок суверенитета своей страны за жизнь единственной дочери. И самое страшное — он был абсолютно согласен на эту цену.
— И последнее, Хуан, — Исай добил его финальным аргументом, вальяжно откинувшись на спинку кресла. — Это крыло Национальной клиники теперь находится под моей полной юрисдикцией. Официально вы проведете это как секретную международную исследовательскую программу. Ал останется здесь и будет работать так, как посчитает нужным, и никто из ваших партийных функционеров не смеет диктовать ему условия или лезть в его операционные.
Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Слышно было лишь тяжелое, сбитое дыхание чиновника и ровное гудение старого вентилятора.