Дорога домой пролетела незаметно. За окнами автомобиля мелькали заснеженные проспекты столицы, а в теплом салоне играл тихий джаз. Лера сидела совсем рядом, уютно прижавшись плечом к его руке, и Ал просто наслаждался этим умиротворением, изредка поглаживая ее тонкие пальцы. Ему не нужно было играть или давить авторитетом — с ней он мог позволить себе быть просто любящим мужчиной, вернувшимся домой.
Квартира встретила их мягким полумраком и тишиной. Пока врач принимал горячий душ, смывая с себя остатки гаванской пыли и больничной карболки, Лера успела заварить чай.
Они устроились на пушистом ковре прямо у зажженного торшера. На низком столике дымились две чашки с терпким бергамотом. Ал сидел, свободно привалившись спиной к дивану, и смотрел, как блики света играют в волосах девушки. Она рассказывала о каких-то столичных новостях, смеялась, грея ладони о горячую фарфоровую чашку, и в ее улыбке было столько чистой, светлой красоты, что искушенный бабник поймал себя на мысли — никакие тропические страсти не заменят этого домашнего тепла.
Он плавно забрал из ее рук чашку и поставил на стол. Его большие, сильные ладони бережно накрыли ее пальцы.
— Знаешь, пока я летел над океаном, мне в голову упорно лезли одни строки, — бархатный баритон хирурга зазвучал тише, обволакивая девушку. Ал поднес ее запястье к губам, оставляя на нежной коже невесомый, теплый поцелуй.
— И какие же? — Лера чуть подалась вперед, завороженно глядя в его потемневшие фиалковые глаза.
Ал не сводил с нее взгляда. В его голосе не было ни капли наигранности, только искреннее восхищение опытного мужчины, умеющего ценить истинную женскую красоту.
— 'Я люблю тебя больше, чем Море, и Небо, и Пение,
Я люблю тебя дольше, чем дней мне дано на земле.
Ты одна мне горишь, как звезда в тишине отдаления,
Ты корабль, что не тонет ни в снах, ни в волнах, ни во мгле…'
С каждым произнесенным словом Бальмонта он медленно покрывал поцелуями ее тонкие пальцы, ладони, поднимаясь выше, к изгибу запястья. Лера прерывисто вздохнула. Вся ее непринужденная веселость растворилась, уступая место нарастающему трепету. От Ала исходила такая уверенная мужская сила, что сопротивляться ей было совершенно невозможно — да и не хотелось.
— Ты сумасшедший, — прошептала она, когда его губы мягко коснулись линии ее шеи.
— Просто я очень соскучился, — усмехнулся Змий.
Его рука скользнула на ее талию, уверенно притягивая девушку вплотную к себе. Он перехватил инициативу мягко, но безапелляционно, так, как умел только он. Поцелуй вышел глубоким, долгим, пропитанным терпким вкусом чая и ожиданием. Лера обхватила его за шею, отвечая со всей накопившейся нежностью, которая стремительно перерастала в нечто гораздо более горячее.
Остывающий чай был окончательно забыт. В полумраке московской квартиры, под тихое гудение вечернего заснеженного города за окном, Ал виртуозно вел эту партию, доказывая, что настоящая страсть не нуждается в декорациях, когда в руках оказывается та самая женщина. Его ладони скользнули под тонкую ткань ее домашнего свитера, обжигая разгоряченную кожу, и тихий, счастливый стон Леры окончательно стер все границы этого вечера.
За окном гуляла настоящая московская метель образца семидесятого года. Снег мягко ложился на карнизы, пряча столицу под белым пухлым одеялом, но на просторной кухне царила абсолютная, теплая безмятежность.
Воздух был пропитан невероятно уютным, дразнящим ароматом поджаренной «Докторской» и густым, терпким запахом кубинского кофе — единственного трофея, который Ал забрал с собой с Острова Свободы.
Хирург стоял у раскаленной газовой конфорки в одних домашних брюках. Широкая спина, уверенные, скупые движения человека, привыкшего держать в руках скальпель, а не деревянную лопатку. Но сейчас он с абсолютно серьезным видом колдовал над огромной тяжелой сковородой.