Весенняя Москва встретила густым золотым светом клонящегося к закату солнца. Теплый майский ветер гнал по тротуарам тополиный пух — первую метель надвигающегося лета. Возле массивных колонн больничной ограды бурлила жизнь: стучали каблучки по асфальту, шипела газировка в автоматах, пахло свежей выпечкой и прогретой пылью.
Внимание мгновенно зацепилось за одинокую фигуру у чугунных ворот.
И какую фигуру. Девушка была затянута в элегантный, явно не отечественного пошива плащ, перехваченный широким поясом на осиной талии. Шелковый платок скрывал волосы, крупные солнцезащитные очки прятали пол-лица, а на губах горела помада вызывающе-алого, совершенно не советского оттенка. Увидев выходящего хирурга, она отлепилась от ограды и решительно преградила путь.
В чужой памяти едва заметно шевельнулось узнавание. Лера? Вера? Балерина из Большого? Или манекенщица из Дома моделей на Кузнецком мосту? Прошлый владелец тела определенно знал толк в красивых женщинах и менял их с завидной регулярностью.
— Змиенко, — голос незнакомки слегка дрожал от сдерживаемой страсти и жгучей обиды. — Ты мерзавец.
Глава 2
— Змиенко, — голос незнакомки слегка дрожал от сдерживаемой страсти и жгучей обиды. — Ты мерзавец. Трубку не берешь третий день. Вчера я прождала тебя у Дома кино два часа!
В голове мгновенно выстроилась стратегия. Оправдываться? Удел слабаков. Извиняться? Слишком скучно. В прошлой жизни такие сцены разыгрывались как по нотам, и сейчас тело само вспомнило нужные рефлексы.
Шаг вперед, сокращая дистанцию до неприличия. Тонкий, волнующий аромат французских духов «Клима» ударил в обоняние. Пальцы уверенно и по-хозяйски легли на талию девушки, притягивая ее ближе, прямо на виду у возмущенно ахнувших советских пенсионерок, сидящих на соседней лавочке.
— Девочка моя, — голос снизился до интимного, глубокого полушепота. Абсолютно чистая техника соблазнения, доведенная до совершенства. — Если бы ты знала, сколько раз за эти три дня я мысленно проклинал клятву Гиппократа, которая не пускала меня к тебе.
Она попыталась вырваться, упираясь ладонями в лацканы светлого пиджака, но сопротивление было скорее картинным, для поддержания гордости.
— Врешь, как дышишь, Альфонсо! Опять крутил романы со своими длинноногими практикантками?
— Вытаскивал людей с того света, — большой палец руки скользнул по ее точеной скуле, нежно поглаживая бархатистую кожу. Взгляд смотрел прямо в глаза, спрятанные за темными стеклами очков, излучая спокойную, мужскую силу. — Буквально час назад чудом спас девчонку от перитонита. Руки до сих пор дрожат от напряжения. Исцелить меня сейчас может только одно.
— И что же? — возмущение в ее голосе окончательно дало трещину. Дыхание сбилось, грудь под плащом стала вздыматься чаще. Женщина откровенно таяла под этим напором.
— Ужин в «Арагви». Бокал холодного шампанского. И твоя улыбка, ради которой я готов еще раз пережить этот адский день.
Обаятельная, откровенно бессовестная улыбка сделала свое дело. Ледяная броня раскололась, губы незнакомки дрогнули в ответной, пока еще неуверенной полуулыбке. Очередная партия была выиграна без единого магического пасса — только мастерское владение интонацией, языком тела и безупречное знание женской психологии.
— Только если ты вызовешь такси прямо сейчас, — выдохнула она, капитулируя окончательно. — Иначе я передумаю.
Швейцар ресторана «Арагви», непреклонный страж советского гламура, при виде знакомого лица расплылся в почтительной улыбке и моментально отцепил бархатный шнурок. Внутри царил полумрак, разбавленный хрустальным звоном люстр и густым, пряным ароматом жареного мяса, кинзы и дорогого табака. Со сцены лился ненавязчивый джаз — саксофон выводил тягучую мелодию, идеально подходящую для расслабленного московского вечера.
Метрдотель лично проводил пару к угловому столику, надежно скрытому от посторонних глаз массивной кадкой с пальмой. Лера — именно так звали спутницу, судя по брошенному ею вскользь упреку «Лерочка для тебя уже шутка, да?» — грациозно опустилась в кресло, скинув плащ на руки подоспевшему официанту.
Ледяное «Советское полусухое» заискрилось в высоких бокалах.
— За твою красоту, способную затмить даже свет хирургических ламп, — бокал плавно коснулся хрусталя в ее руке.
Никакой мистики, только отработанный годами бархатный тембр голоса, выверенная дистанция и долгий, оценивающий взгляд, от которого женщины неизменно теряли голову. Идеальное знание женской психологии работало лучше любого приворотного зелья.