— Я подумала, что после Гаваны столовый кисель покажется тебе сущим наказанием, — Лера нежно провела прохладными пальцами по его щеке, разглаживая морщинку напряжения на лбу. — Принесла тебе настоящего чая с чабрецом. И пирожки с вишней. Еще горячие.
— Ты просто чудо, — Ал зарылся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая этот домашний, безумно уютный запах. — Знаешь, я готов оперировать по десять часов подряд без перерыва, если после каждой смены меня будет ждать такая терапия.
Девушка тихо рассмеялась, ее дыхание приятно щекотало его кожу. Она аккуратно отстранилась, чтобы открыть термос. В небольшую крышку-чашку полился густой, темный напиток, моментально наполнив ординаторскую запахом летних трав. Лера заботливо поднесла чашку к его губам.
— Пей, герой труда. В коридоре шепчутся, что ты сегодня снова сотворил невозможное, а главврач пил валерьянку и жаловался на твой невыносимый характер.
Ал сделал большой глоток горячего, сладкого чая. Напиток обжег горло, моментально прогоняя остатки сна и наполняя тело живительным теплом.
— Мой характер — это единственный гарант того, что его пациенты будут возвращаться домой на своих двоих, — усмехнулся хирург, перехватывая чашку из ее рук и ставя ее на журнальный столик.
Бумажный кулек с пирожками был временно забыт. Змий снова притянул Леру к себе. В этом старом, тихом кабинете, под мерное тиканье настенных часов, существовали только они двое. Его поцелуй был глубоким, долгим и бесконечно нежным. Он пил ее присутствие, наслаждаясь каждым мгновением этой украденной у суетливого понедельника близости.
Лера отвечала ему со всей искренней отдачей, ее ладони ласково гладили его широкие плечи под накрахмаленным белым халатом. В этой уютной тишине они создали свой собственный, неприступный мир, куда не было хода ни строгим профессорам, ни больничной суете.
Ал нехотя оторвался от ее губ, чувствуя, как бешеное напряжение последних бессонных суток окончательно отступает, растворяясь в этом сладком, тягучем покое. Лера чуть отстранилась, с улыбкой поправляя сбившийся воротник его белоснежного халата, и потянулась к бумажному кульку.
— Ешь, наказание мое министерское, — она вложила в его большую ладонь еще теплый пирожок. — А то от лучшего хирурга столицы скоро останутся только красивые глаза и невыносимый гонор.
Ал тихо рассмеялся, откусывая выпечку. Сладкий, с легкой кислинкой вишневый сок и нежное тесто казались сейчас самой вкусной едой в мире — куда там деликатесам с кубинских приемов. Он жевал, запивая пирожок травяным чаем, и просто смотрел на девушку. На ее тонкие, изящные руки, привыкшие к изнурительной работе у балетного станка, на мягкие пепельно-русые волосы, в которых путались робкие лучи зимнего солнца.
— Как репетиция? — спросил он, отставляя пустую чашку на край стола и снова по-хозяйски обнимая Леру за талию. — Надеюсь, главного балетмейстера не хватит инфаркт из-за того, что его прима сбежала кормить пирожками уставшего врача?
— Переживет, — Лера уютно устроила голову на его плече, перебирая пальцами короткие светлые волосы на его затылке. — Я отработала свои партии идеально. А потом посмотрела в окно, увидела этот снег… и поняла, что просто не могу не приехать. Я ведь знаю, каким ты возвращаешься после таких «безнадежных» случаев. Ты отдаешь им столько сил, Ал. Слишком много.
В ее голосе звучала та самая искренняя, глубокая тревога, которую невозможно было подделать. Балерина видела его насквозь. Видела того рыцаря, который прятался за маской дипломатического сынка, светского льва и циника.
Змий тяжело вздохнул и прижался щекой к ее макушке.
— В операционной я должен быть машиной, Лера. Без нервов, без сомнений. Только знания и скальпель, — его баритон звучал приглушенно и непривычно откровенно. — Иногда этот мир кажется мне… слишком простым и одновременно невыносимо сложным. И только когда я вытаскиваю кого-то с того света, я чувствую, что делаю что-то по-настоящему важное. А потом возвращаюсь сюда, вижу тебя… и понимаю, что мне есть ради чего вообще снимать этот проклятый халат.
Девушка подняла голову и заглянула в его потемневшие фиалковые глаза. В них плескалась такая монументальная усталость и такая же бесконечная нежность к ней, что у Леры перехватило дыхание. Она подалась вперед и оставила легкий, невесомый поцелуй на его губах, стирая остатки сладкого сока.
— Тебе нужно поспать хотя бы пару часов, — шепнула она, поглаживая его по чуть колючей щеке. — Закрой глаза. Я посижу с тобой, пока не закончится перерыв.