Ал послушно смежил веки, устраиваясь поудобнее и бережно прижимая ее к своей груди. Под мерное тиканье настенных часов и завывание вьюги за двойными рамами, гроза всего больничного начальства наконец-то позволил себе просто уснуть в объятиях своей любимой женщины.
Зимнее солнце медленно переползало по потертому паркету ординаторской, окрашивая морозные узоры на стеклах в нежные персиковые тона. За двойными рамами тихо завывала метель, а внутри, под мерное тиканье старых настенных часов, царил абсолютный покой.
Лера сидела почти неподвижно, боясь даже глубоким вздохом потревожить сон своего мужчины. Ал спал, крепко прижимая ее к себе, словно величайшую драгоценность. Во сне его лицо удивительным образом преобразилось. Исчезла та самая фирменная, чуть насмешливая складка у губ, разгладились морщинки на лбу. Сейчас перед ней был не гроза местной профессуры, а просто невероятно уставший, родной человек, который наконец-то позволил себе опустить щиты.
Девушка невесомо, кончиками пальцев перебирала его светлые волосы. От него едва уловимо пахло хирургическим мылом, крепким кубинским табаком и той особенной, чисто мужской надежностью, рядом с которой все тревоги огромного заснеженного мегаполиса казались неважными.
В коридоре послышались приглушенные шаги и тихий звон стеклянных ампул на металлическом подносе — третья городская больница продолжала жить своей суетливой жизнью. Но эта старая дверь с облупившейся краской надежно охраняла их личную крепость.
Спустя сорок минут Ал глубоко, прерывисто вздохнул. Его ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза. Фиалковый взгляд, поначалу слегка затуманенный тяжелым сном, сфокусировался на лице Леры и мгновенно наполнился теплым, тягучим светом.
— Скажи мне, что это не сон, и ты не растворишься, если я моргну, — его баритон после сна звучал еще ниже, с восхитительной, бархатной хрипотцой. Он не спешил разжимать объятий, наоборот — сильные руки лишь крепче прижали хрупкую балерину к груди.
— Я настоящая. И никуда не собираюсь исчезать, — Лера счастливо улыбнулась, наклоняясь и оставляя легкий поцелуй на его теплой, чуть колючей щеке. — Как ты себя чувствуешь?
— Как человек, который только что заново родился, — хирург потянулся, не выпуская ее из рук, и с наслаждением зарылся лицом в мягкую шерсть ее кардигана. — Эти сорок минут стоили целой недели отпуска в Гаване. У тебя совершенно целебная энергетика, красавица. Мне кажется, министерству здравоохранения стоит официально выписывать тебя мне по рецепту.
Лера тихо, переливчато рассмеялась.
— Боюсь, главный балетмейстер не одобрит такой рецепт. Мне пора возвращаться к станку, Ал. Вечерний прогон никто не отменял, а если прима опоздает, начнется настоящий скандал.
— Пусть только попробуют сказать тебе хоть слово, — Змий усмехнулся, плавно усаживая ее рядом с собой на старый диван и беря ее ладони в свои. В его глазах снова заиграли те самые уверенные, обаятельные бесенята. — Я лично приеду в Большой театр и вырежу им всем аппендицит. Без наркоза.
Он поднес ее тонкие запястья к губам, медленно и нежно целуя бьющуюся жилку. Каждое его движение было пропитано такой обволакивающей заботой, что уходить в морозную московскую суету не хотелось совершенно.
— Вечером я заберу тебя после репетиции, — безапелляционно, но очень мягко заявил мужчина, глядя прямо ей в глаза. — Заведем машину, поедем к нам, я открою бутылку того самого грузинского вина, и мы продолжим этот день так, как он того заслуживает. Договорились?
— Договорились, — с готовностью выдохнула Лера, окончательно растворяясь в его спокойной уверенности.
Ал бережно помог Лере накинуть тяжелое зимнее пальто, привычным, по-мужски заботливым жестом поправил вязаный шарф на ее тонкой шее. В тусклом свете больничного коридора их прощальный поцелуй вышел долгим, тягучим и обещающим. Балерина выскользнула за дверь, оставив после себя лишь легкий шлейф ванильных духов, а хирург, глубоко вздохнув, шагнул обратно в суровую советскую реальность.
Отдых подействовал на него как инъекция чистого адреналина. Доктор Змиенко вернулся в отделение не уставшим после перелета врачом, а настоящим ураганом.
— Петр Сергеевич! — его бархатный, но звенящий металлом баритон разнесся по коридору, заставив вздрогнуть стайку практикантов. — Если я еще раз увижу, что баллоны с кислородом стоят у батареи, вы будете дышать им лично до конца смены. Катенька, подготовьте мне карты тяжелых больных, жду вас на посту через три минуты.
Персонал третьей городской выдохнул с облегчением и легким ужасом: столичный пижон и гений скальпеля окончательно вернулся в строй, а значит, смертность в отделении снова упадет до нулевой отметки, зато дисциплина взлетит до армейских высот.