Тихий шлепок босых ног по паркету заставил его отвлечься от тяжелых мыслей и обернуться.
Лера подошла к нему почти бесшумно. Девушка проснулась раньше него. Ее пышные пепельно-рыжие волосы были наскоро собраны на затылке в небрежный, но бесконечно изящный пучок. На ней была еще одна его мужская рубашка, слишком большая для ее хрупкой балетной фигуры. Белая ткань соблазнительно соскользнула с одного плеча, обнажая нежную кожу и тонкий черный ремешок белья. Розовые пуанты так и остались лежать брошенными на ковре у кровати.
В этом простом, домашнем образе столичная прима казалась невероятно трогательной, но в ее глубоких темных глазах не было ни капли утренней сонливости или страха перед грядущим днем. Там светилась только абсолютная, железобетонная вера в своего мужчину.
Она мягко шагнула к Алу. Прохладные, тонкие пальцы уверенно легли на его запястья. Лера принялась неторопливо застегивать упрямые пуговицы на манжетах его рубашки, не отрывая взгляда от его лица.
— Руки ледяные, — тихо констатировал Ал. Он перехватил ее ладони и бережно согрел их в своих больших, сильных руках. Его баритон в утренней тишине звучал хрипловато и невероятно нежно.
— Это потому что ты забрал все тепло, когда встал с кровати, — с легкой, ласковой улыбкой ответила девушка.
Она чуть приподнялась на мысочках и оставила невесомый, трепетный поцелуй на его чисто выбритом подбородке. От нее упоительно пахло ванилью, теплым сном и кофейными зернами.
— Он сложный, Ал. Я знаю, — прошептала Лера, заглядывая прямо в его потемневшие фиалковые глаза. — Но там, под слепящими лампами, нет ни министров, ни генералов. Там есть только человек, которому нужна помощь, и лучший хирург на свете, который эту помощь окажет. Твои знания — это твой главный оберег. А я просто буду ждать тебя дома.
Ал глубоко вздохнул, притягивая ее к себе и зарываясь лицом в пышные волосы девушки. Этот тихий, пропитанный искренней любовью момент стал для него тем самым надежным якорем. Вся министерская паника, охрана с ледяными лицами в коридорах и чужой страх перед ответственностью разбивались вдребезги о спокойную уверенность этой хрупкой женщины.
Он выпил обжигающий, горький кофе, поцеловал Леру на прощание долгим, тягучим поцелуем и уверенно шагнул за порог, в холодное московское утро, навстречу главной битве в своей карьере.
В предоперационной густо пахло карболкой, спиртом и горячим металлом из стерилизатора. Этот въедливый, до боли знакомый больничный запах всегда действовал на Ала лучше любого успокоительного.
Он толкнул дверь плечом и подошел к глубоким фаянсовым раковинам. За спиной тяжело дышал Петр Сергеевич. Анестезиолог сегодня был пугающе, кристально трезв, и от этого его трясло только сильнее.
В углу, вцепившись побелевшими пальцами в край металлического столика с биксами, замерла Катенька. В ее огромных глазах плескался такой первобытный ужас, словно за стенкой лежал не больной человек, а сам дьявол во плоти.
Ал молча открыл кран локтем. Тугая струя ледяной воды с шумом ударила в раковину. Он взял жесткую щетку, густо намылил ее едким коричневым мылом и начал методично, с ледяным спокойствием обрабатывать руки.
— Альфонсо Исаевич… — голос анестезиолога дал петуха. Петр Сергеевич нервно одернул свой выцветший зеленый костюм. — Вы хоть понимаете, на что мы идем? Вы видели этих мордоворотов в штатском на каждом этаже? Если он у нас на столе… того… нас же всех к стенке поставят. И Бориса Ефимовича, и нас с вами. Это же расстрельная статья!
Ал невозмутимо продолжал тереть кожу до красноты. Ритмичный звук щетки странным образом успокаивал звенящую тишину кафельной комнаты.
— Петр Сергеевич, голубчик, — баритон хирурга прозвучал на удивление мягко, без малейшей тени раздражения. — Скажите мне как специалист, у товарищей из министерства анатомия какая-то особенная? Может, у них кровь голубая, или сердце с правой стороны бьется?
Анестезиолог растерянно моргнул, сбитый с толку этим нелепым вопросом.
— Д-да нет, вроде обычная…
— Вот именно, — Ал отбросил щетку в раковину и начал смывать пену, держа руки поднятыми вверх. — Там, за этой дверью, нет никаких министров. Нет никаких красных папок, номенклатуры и правительственных дач. Там лежит обычный, страшно напуганный пожилой мужчина, у которого внутри растет дрянь. И мы с вами — единственные механики в этом городе, способные эту дрянь вырезать.
Он повернулся к своей бригаде. С мокрых локтей на кафельный пол капала вода. Фиалковые глаза Ала смотрели тяжело, гипнотически и абсолютно уверенно.