Ал неторопливо вошел в комнату. Он возвышался над ними, как монолитная, неотвратимая угроза. В фиалковых глазах не было ни капли эмоций — только ледяной, сканирующий взгляд хирурга, который рассматривает раковую опухоль перед тем, как ее вырезать.
— Продолжайте, господа. Не смею прерывать ваш очаровательный творческий процесс, — баритон Змия прозвучал обволакивающе тихо, но от этого тона температура в комнате словно упала на десяток градусов.
Светлана побледнела. Она попыталась натянуть на лицо высокомерную маску, нервно поправляя шерстяную кофту, накинутую поверх балетного купальника.
— А вы, собственно, кто такой? Служебный вход закрыт для посторонних! Геннадий Эдуардович, позовите охрану!
Главный балетмейстер, грузный мужчина с оплывшим лицом, покрылся нездоровой испариной. Он, в отличие от солистки, прекрасно знал, кто стоит перед ними.
— Альфонсо Исаевич… — голос Геннадия Эдуардовича дал петуха. — Какая… неожиданная встреча. Вы к Валерии? Она в соседнем зале. Мы тут просто… обсуждали рабочие моменты.
— Я слышал ваши рабочие моменты, Геннадий Эдуардович, — Ал вальяжно облокотился на старинное трюмо, не сводя с балетмейстера тяжелого взгляда. — И знаете, как врач, я нахожу их крайне вредными для здоровья. Причем не для здоровья моей женщины. А исключительно для вашего.
Он сделал короткую паузу, позволяя своим словам впитаться в их сознание.
— Вы ведь плохо спите по ночам, балетмейстер? Одышка после второго лестничного пролета, тянущая боль под левой лопаткой, отеки на ногах к вечеру. Я вижу, как у вас сейчас дрожит левая рука. Начальная стадия сердечной недостаточности на фоне хронического стресса и избыточного веса.
Геннадий Эдуардович попятился, с ужасом глядя на этого человека, который читал его историю болезни по лицу, как открытую книгу.
— В вашем возрасте и с вашим анамнезом, — продолжил Ал тем же бархатным, смертоносным тоном, — малейшее волнение может привести к обширному инфаркту. А если я, как ведущий специалист городской клинической больницы, напишу докладную в министерство здравоохранения о вашей профессиональной непригодности по состоянию здоровья… Вы не то что в Париж не поедете. Вы даже домом культуры в глубокой провинции руководить не сможете. Вас спишут на пенсию быстрее, чем вы успеете сказать слово «фуэте».
Балетмейстер тяжело осел на банкетку, хватаясь за воротник рубашки. Он ловил ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Ал невозмутимо перевел взгляд на Светлану.
Балерина вжалась в стойку с костюмами. Вся ее былая спесь испарилась, обнажив липкий, первобытный страх.
— А теперь ты, — хирург шагнул к ней вплотную. От него пахло дорогим одеколоном, морозом и абсолютной, сокрушительной властью. — Человеческое тело — хрупкий механизм. Особенно голеностоп. Там находятся таранная кость, пяточное сухожилие, связки. Одно неловкое движение тонким лезвием… или правильный укол в нужную точку — и человек больше никогда не встанет на пуанты. Он будет хромать до конца своих дней.
Светлана судорожно сглотнула, ее глаза расширились от ужаса. Она верила каждому его слову. В глазах этого человека не было ни жалости, ни сомнений.
— Если Валерия во время спектакля хотя бы просто споткнется, — Ал наклонился к самому ее уху, так что его шепот прозвучал как приговор, — если на репетиции изменится темп музыки, если в ее обуви окажется хоть песчинка… я не буду искать виноватых. Я приду за тобой, Света. И твой покровитель из министерства даже не пискнет, когда мой отец сотрет его в порошок. А я лично позабочусь о том, чтобы твое имя навсегда исчезло из театральных афиш. Мы поняли друг друга?
Девушка не смогла выдавить ни звука. Она лишь мелко, часто закивала, по щекам покатились крупные слезы, размазывая сценический грим.
Ал брезгливо отстранился от нее, одернул лацканы своего пиджака и повернулся к балетмейстеру, который всё еще держался за сердце.
— Надеюсь, наш консилиум прошел продуктивно, Геннадий Эдуардович. Желаю вам творческих успехов на грядущей премьере.
Он развернулся и вышел из костюмерной, не закрыв за собой дверь. В коридоре по-прежнему пахло канифолью, но теперь этот воздух казался Алу гораздо чище. Угроза была купирована, диагноз поставлен, а инфекция выжжена каленым железом. Никто и никогда больше не посмеет тронуть то, что принадлежало ему.
Он толкнул дверь второго репетиционного зала.
Здесь царил совершенно иной мир. Огромное, залитое светом помещение с зеркалами от пола до потолка. За роялем сидел сухонький аккомпаниатор, выбивая из клавиш сложные, рваные аккорды.