Попробуй оседлать меня, если сможешь.
— Эти дикари превзошли самих себя! — высокий, тощий мужчина с козлиной бородкой возмущённым тоном, присущим всем тем людям, которые сами ничего не могут сделать, но результатов требуют, ударил по столу своим костлявым кулаком, заставляя содрогнуться поверхность напитков, стоящих на столе. — Из всего, что мы отправили на южный склон, на место прибыла только кобыла! Так это – всего лишь продовольствие, а что будет, когда придёт время отправлять инструменты, материалы… золото?! Где обещанная защита?!
— Мы правда делаем всё возможное, — мужчина в возрасте коснулся рукой своей фетровой шляпы, лежащей на столе, и задумчиво провёл указательным пальцем по острым углам звезды, которая говорила сама за себя, повышая статус носящего её до звания шерифа.
— Не всё, раз набеги продолжаются!
Сидящая неподалёку девушка перемещает взгляд своих блестящих глаз на возмущённого гостя, который и понятия не имеет, сколько всего делает шериф маленького городка в пустыне, чтобы предотвратить грабежи и поймать преступников. Столько, что поплатился за это здоровьем.
Старик почти схватил молодого, пылкого главаря банды, именующей себя как «Фэрусы». Кто бы мог подумать, что бандиты проявят такую оригинальность, позаимствовав латинское слово, которое переводится, как «Дикий». Все их так и кличут – Дикари.
Так вот шериф закинул лассо на кобылу главаря, заставив ту упасть и сломать ногу. За что хозяин любимицы переломал старику все рёбра. Полгода прошло с этого происшествия, и Фэрусы стали ещё наглее, а главарь всё больше насмехается, не оставляя ни единой попытки схватить их и опустошая всё, что пытаются провезти по «их землям».
— У нас на завтра запланирована повторная отправка продовольствия, — сообщает мужчина с козлиной бородкой, намекая, чтобы охрану усилили вдвое. — Отнеситесь к этому серьёзно. Рабочие не небесной манной питаются, а в скором строительстве железной дороги заинтересованы многие в Большом городе.
— Раз они заинтересованы, так пусть сами и строят, — девушка переводит равнодушный взгляд на мужчину, делая несколько шагов к столу и ловя возмущённый взгляд в свою сторону, и берёт с блестящего блюдца новое лакомство, покрытое сахарной пудрой.
— Луиза, где твои манеры? — ласково произносит шериф, не смея даже злиться на единственную внучку, оставленную дочерью. А задать данный вопрос было лишь формальностью перед богатым гостем, который и не требует ответа.
Девушка с золотистыми волосами, точно слиток золота, получившая не только образование, но и признание в высшем обществе. Незаконнорождённый ребёнок девушки на Западе, красавицы, которая поддалась чарам дикаря. Об этом никто не знает, потому что шериф постарался сделать всё, чтобы рождённую девочку не преследовали слухи.
И вот Луиза выросла, окружённая любовью, заботой и вниманием старика, и который, к сожалению, так и не смог запомнить образ матери, скончавшейся слишком рано.
Но девочке досталось от матери всё: красота голубых, словно бескрайнее небо, глаз, благородные черты лица, светлая, несмотря на палящее солнце, бархатная кожа и гордость, которой у девушки не отнять. А также дорогие подарки от скорбящих поклонников и тех, кто желал заполучить дочку первой красавицы. Поэтому все двери аристократии были открыты для неё, и жила она ни в чём не нуждаясь.
Луиза ценит всё, что для неё сделал старик. Пусть даже шериф пропадает месяцами на своём рабочем месте в пустынном городке, а нынешнее одиночество скрашивает прислуга, она всё равно любого поставит на место, кто позволит себе высказать претензии в сторону работы старика. Особенно после случившегося полгода назад.
— Рабы и заключённые работали бы куда усерднее, если бы им платили, — Луиза медленно опускает себе на язык сладость, прикрывая глаза от дурманящего вкуса, и проводит языком по контуру губ, слизывая пудру. — А заплати – и обычный человек пойдёт работать.
— На то и используется рабский труд, чтобы иметь возможность не тратить и доллара на этих нелюдей, — мужчина засматривается на девушку, спуская с рук её острый язычок.
— Но будь у них доллар, они бы стали людьми? — Луиза опирается ладонями на белоснежную ткань стола, чуть наклоняется к гостю, чувствуя, как длинные блестящие серьги раскачались от такого положения, сверкая в лучах закатного солнца. — А будь у раба два доллара, он мог бы купить себе приличную одежду, — девушка следит, как просыпаются в мужчине животные инстинкты, продолжая испытывать его терпение. — Накопи раб сто долларов, он купил бы себе дом, скот и стал бы гражданином Америки.