Отвар остыл до рабочей температуры. Я выпил, считая секунды. На восьмой минуте — покалывание в пальцах — слабее, чем вчера вечером. Утренний откат. Нормально.
— Пошли.
Мы обогнули дом. Кристаллы в коре деревьев набирали свет медленно, утренний полумрак лежал на саду зелёной пеленой. Роса блестела на камнях ограды, на сизых листьях синюхи, на бурых подушках Мха у стены.
Третья яма была за оградой, в десяти шагах по склону. Камни кладки потемнели от сырости. Я перегнулся через край, заглянул внутрь.
Тёмный слой на дне — маслянистый, плотный, с жирным блеском. Вчера я только смотрел, а сегодня нужно залезть.
Я спустил ноги, опёрся на руки и соскользнул вниз. Перегной принял меня мягко, как мокрая губка. По колено, потом по пояс. Тепло ударило в ноги — не жар, а живое тепло бактериального разложения. На Земле внутри качественного компоста температура держится на уровне шестидесяти градусов. Здесь было прохладнее, но тело ощущало работу: миллиарды организмов, которые превращали мёртвую органику в пищу для растений. Год за годом, слой за слоем.
Наро понимал это не терминами, не графиками, но понимал суть, что жизнь строится из распада. Что каждая очистка, каждая кость, каждый подгнивший лист возвращается в цикл. Старый врач, который видел, как из мусора рождается лекарство.
Я зачерпнул руками первую порцию. Перегной шёл тяжело, комками, налипая на пальцы. Текстура не грязи, а рабочего материала — жирный, зернистый, с вкраплениями полуразложившихся волокон. Запах резкий, кислый, но не гнилой.
— Горт. Корзину.
Мальчишка подтащил корзину к краю ямы. Я кидал перегной наверх горстями, а он ровнял и утрамбовывал. Корзина заполнялась медленно — материал плотный, литая масса, не рыхлая земля.
— Тяжёлая будет, — Горт попробовал приподнять за ручки. Корзина качнулась, но не сдвинулась. — Ого.
— Неси к грядке — той, что у стены. Знаешь, где?
— Ну да. Где Мох растёт.
Он ухватился за ручки, потянул. Корзина оторвалась от земли, Горт шагнул и его повело вбок. Ноги заскользили, спина выгнулась дугой, руки побелели от напряжения. Корзина весила, на глаз, килограммов двадцать пять. Мальчишка весил немногим больше.
— Стой. — Я вылез из ямы, отряхивая руки. Подошёл, взялся за одну ручку. — Смотри. Не тащи на вытянутых — прижми к бедру, вот так. Центр тяжести ниже, ноги работают, а не поясница.
Горт прижал корзину к бедру и попробовал шагнуть — кривовато, с перекосом, но пошёл. Через пять шагов выправился.
— А, вона как…
— Так. Ноги шире, шаг короче. Спину прямо.
Он дошёл до грядки, опустил корзину и обернулся с таким лицом, будто ему вручили орден. Мелочь — как правильно нести тяжёлое. Но здесь, где каждый навык передавался из рук в руки, а рук становилось всё меньше, даже мелочь имела цену.
— Возвращайся, — я кивнул на яму. — Ещё четыре ходки.
Следующий час прошёл в поту и хрусте. Яма, корзина, грядка. Яма, корзина, грядка. На третьем рейсе Горт приноровился, прижимал корзину к бедру автоматически, шагал уверенно, только пыхтел.
На четвёртом рейсе я полез за перегноем и почувствовал покалывание. Не после отдыха, не на выдохе — во время нагрузки. Пальцы, ладони, запястья. Тёплые уколы, почти приятные, пока мышцы работали, пока кровь толкалась в жилах быстрее обычного.
Не остановился. Зачерпнул ещё горсть, бросил в корзину. Покалывание держалось секунд десять и ушло, но я запомнил. Тело реагирует на кровоток, на ускорение — субстанция из Мха, которая уже циркулирует в крови, проталкивается в закрытые каналы давлением пульса. Логично. Просто. И объясняет, почему культивация крови привязана к физической нагрузке.
Пятая ходка была последняя. Яма обеднела, но не опустела: я оставил слой на дне, сантиметров пятнадцать, чтобы бактерии продолжали работу. Если подкармливать яму новой органикой, то через два месяца будет новая порция. Цикл.
У грядки росла тёмная куча. Я присел, разровнял руками, распределяя перегной ровным слоем. Толщина с ладонь — достаточно, чтобы Мох укоренился, но не настолько глубоко, чтобы корни утонули.
Горт стоял рядом, вытирая лицо подолом рубахи.
— Чего дальше?
— Вода — два кувшина.
Он убежал. Я остался один у грядки, и на секунду позволил себе просто смотреть. Тёмная полоса перегноя вдоль стены — метра два в длину, полметра в ширину.
Горт притащил воду. Я пролил грядку медленно, тонкой струёй, давая влаге впитаться. Перегной потемнел, набух, осел.