Горт стоял рядом, ковырял ногтём перила.
— Это что, у вас каждый день так будет?
— Не каждый — раз в три дня.
— А Наро каждый день принимал.
— Наро был один. Я тоже один. Но мне нужно и лечить, и выращивать, иначе лечить будет нечем.
Мальчишка помолчал, переваривая, потом сказал:
— А Горький Лист — это который с резными листьями, такими зубчатыми? Наро его собирал, я видел, горсти целые приносил. Только он у ручья растёт. А ручей-то…
— Знаю.
Полдень навалился жарой. Кристаллы в кронах набрали дневную яркость, и воздух над садом сгустился. Я сел за стол и выложил перед собой то, что осталось, после чего взялся за варку.
Диски Лозы в тёплую воду, перламутровая основа. Экстракт Жнеца вошёл мягко, без конфликта. Эссенция Мха, Пыльца, кровь — последовательность привычная, как лигатура на сосуд: тысячу раз делал, тысяча первый пойдёт на автомате. Руки шли по памяти, голова крутила другое.
Хрипы Корявого. Левое лёгкое, нижняя доля. Четыре недели до декомпенсации.
Антидот сменил цвет — тёмно-зелёный, маслянистый, без осадка. Я перелил в склянку, заткнул пробкой, обернул тряпкой. Убрал инструменты и вымыл горшок.
Последняя полноценная доза. После неё начнётся другая алхимия — на замене, на полумерах, на том, что вырастет.
У хижины Брана пахло мыльнянкой — кто-то из соседок принёс или сам Бран раздобыл. Я постучал. Дверь открылась раньше, чем я опустил кулак.
Бран отступил, пропуская. Я увидел то, чего не ожидал.
Чисто — пол подметён, паутина в углу снята, одеяло на кровати расправлено, края заправлены под матрас. У изголовья — кувшин с водой и чистая тряпка, сложенная вчетверо. На тумбочке из перевёрнутого ведра — глиняная миска, чистая.
Бран привёл дом в порядок. Впервые с тех пор, как Алли слегла.
Она лежала на спине, глаза открыты. Взгляд яснее, чем вчера — зрачки нашли меня сразу, когда я подошёл. Прошлись по лицу, остановились. Узнавание? Привыкание. Она видела меня каждый день, и каждый день я вливал ей в рот горькую дрянь. Лицо врача запоминается быстро.
Губы шевельнулись. Голос — хриплый, сиплый, с трудом продавливающий воздух через связки, которые не работали неделю.
— Горт…
— Во дворе. Позвать?
— Нет. — Пауза, глоток воздуха. Потом тише: — Пусть… не видит.
Не хочет, чтобы сын видел её такой — парализованной, беспомощной, с голосом, который ломается на каждом слове. Материнский рефлекс, который работает, даже когда тело лежит бревном.
Я влил антидот под язык привычным движением. Проверил пульс — шестьдесят четыре, ровный, без сбоев. Откинул одеяло с ног. Укол в большой палец левой стопы — дёрнулся. Правая — пока тишина.
— Завтрашний антидот будет слабее, — повернулся к Брану. — Один ингредиент закончился. Заменю другим. Работать будет, но медленнее.
— Понял. Она меня узнала, — сказал Бран. Не вопрос, не просьба о подтверждении — факт. — Утром по имени назвала.
Голос ровный.
Я видел это в Первой городской тысячу раз. Отцы у палат реанимации, лбом к крашеной стене, повторяют «понял», когда им говорят, что ребёнок дышит сам. А потом стоят в коридоре и молча смотрят в стену, пока внутри что-то, слишком большое для слов, ищет место, чтобы поместиться.
Я вышел. Горт ждал, сидя на порожке.
— Мамка говорила чего?
— Спрашивала про тебя.
Он замер. Губа дёрнулась. Потом шмыгнул носом деловито и громко, и спросил другим голосом, нарочито бодрым:
— В сад идём?
— В сад.
Послеполуденная работа прошла тихо. Полили грядку с Мхом — два кувшина, тонкой струёй. Тень достаточная, перегной влажный. Пересаженные куски выглядели ровно так же, как вчера: ни засохших, ни подросших. Рано — неделя нужна. Корни решают.
Кирену я навестил после сада. Она сидела на крыльце своего дома и левой рукой неловко строгала колышек. Правая лежала на колене, в повязке. Я сменил компресс: отёк спал, кожа прохладнее.
— Лучше? — спросил я, фиксируя свежий Мох.
— Терпимо, но чешется.
— Значит, заживает.
Она покрутила кистью осторожно, проверяя. Поморщилась, но не от боли, а от привычки — руки у неё были инструментами, и ощущение инструмента в ремонте её раздражало больше, чем сама боль.
— Колышки завтра принесу, шесть штук. Доска-то у тебя, я видала, так стоит, к стенке прислонена. Ты её промаслить не забудь, а то за сезон труха будет.