Кирена прищурилась.
— А чего не знать — каменюга скальная, трещина сверху донизу. Наро туда ходил по осени, когда листья желтеют. Говорил, в камне растёт то, чего в низине нету.
— Горт туда водил?
— Горт куда хочешь отведёт. Ребятишки по лесу шастают, как белки по веткам. Только вот что, лекарь: далековато — два часа туда, два обратно. Тропа нехоженая, камни скользкие от росы по утрам. Бери палку.
— Учту.
Она вернулась к колышку. Левая рука шла уверенно, лезвие снимало стружку тонкими полосками. Я постоял ещё секунду. На языке вертелось что-то вроде «береги себя», но промолчал. Кирена не из тех, кому говорят такие вещи — она из тех, кому говорят «доска сгниёт», и этого достаточно.
Горт нашёлся у колодца. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и тёр ухо рукавом рубахи. Увидел меня, дёрнул руку вниз, будто ничего не делал.
— Мамка велела мыться?
— Откуда знаешь?
— Батька сказал, а батька от вас узнал, а вы от мамки. — Он шмыгнул носом. — Это она вам сказала, что у меня уши грязные?
— Она сказала, что у тебя рубаха чёрная.
Горт вздохнул с таким видом, будто ему предложили переплыть реку с камнем на шее.
— Ладно, помоюсь. Потом идём?
— Потом идём. На Северный склон.
Мальчишка оживился мгновенно.
— К разлому? Там скалы! Я туда лазил года два назад, Варган потом уши крутил, но я всё равно лазил, там такие выступы…
— Не лазить — собирать Горький Лист.
— А. — Он чуть поник, потом опять оживился. — А потом можно полазить?
— Нет.
— Ну чуть-чуть?
— Мойся.
Он убежал к ручью. Я вернулся в дом, собрал то, что нужно: нож, тряпку, пустой мешочек, фляжку с водой. Съел кусок лепёшки, запил. Тяжесть за грудиной никуда не делась, но не усилилась — фон. Как шум воды в трубах, который замечаешь, только когда прислушиваешься.
Восточная калитка. Узкий проём, заросший колючим кустарником, через который Горт проскользнул, как ящерица, раздвинув ветки одним движением. Я протиснулся следом, оставив клок рубахи на шипе.
— Тут Наро тропу чистил, — Горт обернулся. — Каждую осень ножом подрезал. С тех пор как помер, заросло. Я ж говорю — без рук и камень сточит.
Тропа на север отличалась от всех, по которым я ходил — суше, деревья реже, подлесок не стелился ковром, а пробивался пучками: жёсткая трава, низкие кусты, камни, покрытые сухим лишайником.
Горт шёл впереди босой, выбирая дорогу между корнями и выступами с механической точностью ног, которые знали каждый камень.
— Тут Рытого батька ходил на охоту давно, ещё до того, как ногу сломал. Говорил, на севере олени крупнее, шкура толще. Мясо жёстче, но его больше. Только ходить далёко, а Варган запретил одним.
— Почему?
— За скалами лощина. Варган говорит, там зверьё водится, которое к нам не лезет. И мы к нему не лезем. Такое… ну, вроде как уговор. Они тут, мы тут.
Негласное перемирие. Экологический баланс, построенный не на силе, а на расстоянии. Деревня существовала, потому что не вторгалась. Хрупкое равновесие, которое мог нарушить один неосторожный шаг.
Через сорок минут рельеф сменился. Земля стала каменистой, тропа сузилась, запетляла между валунами. Горт лез уверенно, перескакивая с камня на камень. Я шёл медленнее. На каждом шаге ногу ставил аккуратно, проверяя опору, прежде чем перенести вес.
На третьем повороте серпантина я остановился.
Не мышцы, не ноги — сердце.
Одышка. Не удушье, не спазм, а просто нехватка воздуха на выдохе, как если бы лёгкие сократились на десять процентов. Пульс — восемьдесят два. Нормально для нагрузки. Ощущение, правда, ненормальное. Тяжесть за грудиной раздулась, набухла, заняла всё пространство от ключиц до диафрагмы.
В прошлой жизни: нитроглицерин под язык, ЭКГ, кардиолог.
Здесь: прислониться к валуну, выровнять дыхание, подождать.
Горт обернулся сверху.
— Чего встали, лекарь?
— Дыхание перевожу. Лезь, я догоню.
Мальчишка кивнул и полез выше. Я стоял, упираясь лопатками в камень, и считал удары — через минуту пульс сполз до семидесяти пяти. Одышка ушла.
Действие настоя ослабевало нелинейно. Неделю назад его хватало на полный контроль. При нагрузке резерв заканчивался, и больное сердце мальчишки проступало сквозь «заплатку», как влага сквозь штукатурку.
Культивация — единственный выход, но каналы не расширяются, субстанция не проталкивается дальше предплечий. Нужен рывок. Рывок — это нагрузка. Нагрузку сердце может не выдержать.
Замкнутый круг — чтобы вылечиться, нужно стать сильнее, а чтобы стать сильнее, необходимо здоровое сердце.