Я оттолкнулся от камня и пошёл дальше медленнее. Шаг короче. Дыхание через нос, выдох через рот, полминуты ходьбы, десять секунд стоя. Ритм, который диктовался не мышцами, а тем, что сидело за рёбрами.
Разлом открылся за поворотом — серая стена камня, расколотая вертикальной трещиной шириной в два шага. Скальный выступ, выпирающий из склона, как ребро. Трещина шла сверху вниз метров на восемь, заросшая по краям Мхом, папоротником и кустистой мелочью.
Горт сидел на краю, свесив ноги, и грыз сухую ветку.
— Вона оно. Батька говорил, тут тряхнуло когда-то, давно-предавно. Скалу расколотило, а внутри всё позеленело. Наро сюда ходил точно. Видите, камушки сдвинуты? Как на той тропке к Солнечнику. Его почерк.
Я присел у трещины и заглянул внутрь — полумрак, влажность. Запах земли и горечи, резкий, плотный, забивающий ноздри. И ковёр тёмно-зелёных листьев на каменных уступах. Зубчатые, резные, с жирным блеском на верхней стороне. Десятки кустов, цепляющихся за щели в камне, за каждую трещину и выбоину.
Горький Лист. Много — больше, чем я рассчитывал. Трещина создавала идеальный микроклимат: тень от стенок, влага от конденсата, защита от ветра. Растения выглядели сочными, здоровыми, жирными.
Сорвал лист, размял. Запах ударил так, что глаза заслезились. На языке появиась кислота — обжигающая, концентрированная, держалась секунд двадцать и ушла, оставив терпкое онемение. Концентрация горечи вдвое выше, чем у ручейных экземпляров. Наро не зря ходил два часа.
— Спускайся ко мне — будешь принимать.
Горт скатился по камню, как по горке. Встал рядом, вытер руки о штаны.
Я работал аккуратно. С каждого куста три-четыре верхних листа, нижние оставлял, молодые не трогал. Срезал ножом у черенка, чтобы не рвать стебель. Горт складывал в тряпку, расправляя, чтобы не мялись.
— А зачем нижние оставляете?
— Чтобы куст выжил. Снимешь всё, и он засохнет. Оставишь низ, так за месяц отрастёт.
— Как с Мхом? На кладбище вы тоже не весь брали.
— Как с Мхом.
Горт помолчал, укладывая очередной лист.
— Наро так же делал. Я помню, он снимал верхушки, а низ не трогал. Ребята смеялись, мол, жадничает дед, а он говорил: «Жадничает тот, кто берёт всё, а умный берёт половину и приходит дважды».
Полчаса работы. Сорок шесть листьев в тряпке. Руки горчили так, что я чувствовал запах даже после того, как обтёр их о штаны.
На обратном пути Горт болтал — привычная болтовня мальчишки, который не умеет молчать дольше минуты.
— А вы откуда, лекарь? Ну, по правде.
Я не сбился с шага.
— Издалека.
— Ну это понятно. А откуда? С Каменного Узла? Или дальше?
— Дальше.
— Из столицы?
— Нет.
Он помолчал, переваривая. Перепрыгнул корень, подождал меня.
— Батька говорит, вы не похожи на местных — говорите не так. Слова длинные, будто думаете над каждым. И руки у вас не рабочие. Ну, не такие, как у него. Тонкие.
— Были другие, стали тонкие — болезнь.
— Как у деда Наро?
— Похоже.
Горт кивнул с тем серьёзным выражением, с каким дети принимают ответы, которые ответами не являются. Он знал, что я не говорю правду. Но знал также, что взрослые иногда молчат не от злости, а от усталости, и перестал спрашивать.
Шли ещё минут десять. Деревья сомкнулись, свет ушёл, знакомый зеленоватый полумрак лёг на тропу. Горт перешёл на другую тему, будто переключил рычаг.
— Тётка Гильда грит, вы ей колено вылечили. Не вылечили по правде, но полегчало, говорит. Утром встала и не охнула первый раз за год.
— Компресс и упражнения — ничего особенного.
— Ну. А она всей деревне растрепала, что новый лекарь лучше Наро. Только тихо, чтобы тётка Элис не услыхала — она ж обиженная ходит, нос кверху. Мамка говорит, Элис завидует, потому что сама лечить не умела, а хотела.
Я промолчал.
— А Корявый дед всё кашляет, — продолжал Горт. — Вчера ночью так хрипел, что Рытый через стенку стучал, мол, угомонись, людям спать надо. А Корявый в ответ ещё пуще разошёлся. Говорит, я, мол, не нарочно — рёбра трещат.
— Завтра ему отвар отнесу. Сегодня сварю.
Горт глянул через плечо.
— А поможет?
— Замедлит. Не вылечит, но дышать будет легче.
Мальчишка помолчал. Потом тише:
— Наро тоже так говорил. «Замедлю, мол, а там поглядим». Батька говорит, Наро половину деревни на этом «поглядим» вытянул.
Мы вышли к частоколу. Восточная калитка, узкий проём, кустарник. Горт юркнул первым, придержал ветку. Я протиснулся, добавив к утренней царапине вторую.
Дома разложил добычу.
Сорок шесть листьев Горького Листа — тёмно-зелёные, влажные, горький запах заполнил комнату и не уходил. Горечь лезла в ноздри, оседала на языке, пропитывала воздух, как дым.