— Помню, но рассказывать не буду.
Горт моргнул — переварил.
— Потому что нельзя или потому что не хотите?
— Потому что не поверишь.
Он подумал и кивнул.
— Ладно. — Пауза. Потом: — Я вот чего спросить хотел. Вы же тут останетесь? Ну, насовсем?
Вопрос ударил мягко, как выстрел через подушку.
— Не знаю, — сказал я честно. — Хотел бы.
— Ну и оставайтесь. Тут без лекаря тошно. Наро помер, тётка Элис только примочки делать умеет, от её примочек у Рытого нога три дня горела. А вы… ну, по-другому. Мамка вон говорит, первый раз за неделю дышит, будто камень с груди сняли.
Я кивнул. Мы пошли дальше.
У дома отпустил Горта — мальчишка умчался к Гильде — ужин, каша, привычный вечерний ритуал. Я зашёл в дом, поставил воду, съел остаток вчерашней лепёшки. Хлеб зачерствел, крошился в руках, но желудок принял его с благодарностью.
Полил грядку с Мхом. Бурые подушки по-прежнему неподвижны — ни роста, ни увядания.
Тринадцатая доза Мха. Пил медленно, сидя на крыльце, ощущая, как тепло растекается от желудка к конечностям.
Я закрыл глаза и прислушался к сердцу — семьдесят ударов в минуту. Тяжесть за грудиной сидела привычным грузом, но терпимая.
Завтра на восток. За пнём, мимо оврага, к белым камням. Полчаса ходьбы. Если хоть один корень Тысячелистника выжил за месяц без ухода, это не три месяца ожидания, как с Солнечником — это недели или даже дни.
«Без этого цветка я бы давно рядом с Кларой лежал».
Наро пользовал его десятилетиями. Значит, цветок рос стабильно, давал урожай, который можно было сушить и варить. Значит, место было подобрано правильно: белый известняк, бурое питание, лунный свет кристаллов. Идеальный микроклимат для капризного растения, которое Наро пестовал, как ребёнка, и которое держало его на ногах, пока Мор не оказался быстрее.
Я поднялся с крыльца, зашёл в дом, убрал горшок и лёг.
Не спал — считал шаги. Двадцать минут до Восточного пня, ещё десять до оврага, ещё десять до белых камней. Полчаса. Утром подъём, доза Мха, завтрак, и на восток с Гортом. С ножом, тряпкой, горшком. С надеждой, которую я запретил себе называть этим словом, потому что надежда — это не диагноз, не план и не лекарство. Надежда — это то, что остаётся, когда кончаются все три.
Но иногда её хватает, чтобы сделать следующий шаг.
Глава 9
Сухой папоротник хрустел под подошвой, как старые кости.
Тропа за Восточным пнём сужалась с каждым десятком шагов. Корни выпирали из земли узловатыми пальцами, заставляя смотреть под ноги. Горт бежал впереди, мелькая между стволами, и время от времени оборачивался, проверяя, поспеваю ли я за ним.
— За корягой налево, — бросал он через плечо. — Там ещё камень на собаку похож, ежели сбоку глядеть. А за ним — вниз.
Я кивал и запоминал по-своему: угол наклона градусов пятнадцать, почва песчаная с суглинком, расстояние между деревьями метра три-четыре. Детская карта накладывалась на мою, и получалось что-то среднее.
Воздух здесь был другим — плотнее, сырее. Свет падал скупо, процеживаясь через трещины в потолке из ветвей. На коре деревьев поблёскивал тёмно-бурый мох — не такой, как Кровяной, но похожий текстурой.
— Далеко ещё?
— Не-а. Вон, глядите, овраг.
Я увидел. Земля впереди обрывалась, словно кто-то резанул её гигантским ножом. Горт уже стоял на краю, болтая ногами над пустотой.
Подошёл ближе. Овраг был не глубоким — метров пять, но склоны круто уходили вниз, покрытые осыпающимся грунтом и корнями. Корни торчали из стен, как рёбра скелета, переплетаясь между собой. По ним предстояло спускаться и подниматься.
— Батька меня тут ловить учил, — Горт кивнул на дно. — Там Прыгуны бегают по утрам. Наро ругался, говорил, не лезь, убьёшься, а я всё равно лазил.
Он спрыгнул на первый корень, как будто это было не сложнее, чем шагнуть со ступеньки. Качнулся, перехватился, нырнул ниже. Через полминуты уже стоял на дне, задрав голову.
— Ну чего? Спускайтесь, тут просто!
Просто для тринадцатилетнего мальчишки, который вырос в лесу.
Я сел на край, свесив ноги. Нащупал корень поплотнее, уперся руками, начал спуск — медленно, контролируя каждое движение. Корни были скользкими от сырости, грунт крошился под ногами.
На середине склона всё пошло не так.
Грудину сдавило.
Не резко, а медленно, как будто кто-то накинул на рёбра петлю и начал затягивать. Я замер, вцепившись в корень обеими руками. Периферическое зрение потемнело сначала по краям, потом глубже, сужая мир до тоннеля. Пальцы онемели. Колени подогнулись.