Мёртвый.
Второй куст, третий, четвёртый, пятый — один за другим, серые скелеты растений, которые умерли от жажды и отсутствия ухода.
Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.
— Все засохли?
— Почти.
Шестой куст рос у дальнего края, где скальный выступ создавал нишу. Защищённое место, ведь потоки воздуха обходили его стороной. Я подошёл ближе, присел.
Три бледных побега. Листья сероватые, без блеска. Ни одного цветка или бутона. Вот только стебли не сухие — гнутся, а не ломаются.
[АНАЛИЗ: Тысячелистник Сердечный. Состояние: критическое. Витальность растения: 12 %. Корневая система ослаблена, но жива. При правильном уходе, есть шанс на восстановление]
Я провёл пальцем по листу — шероховатый, чуть влажный у основания. Пахнет… слабо. Горько-сладкий оттенок, едва уловимый. Тот самый запах, который описывали Алли и Корявый.
— Живой? — Горт подошёл ближе, заглядывая через плечо.
— Еле-еле.
Я огляделся. Наро выстроил здесь не просто грядку, а микроклимат. Камни-бортики удерживали влагу и тепло. Скальный выступ защищал от ветра. Кристаллы над головой давали тот особый свет, который, похоже, нужен этому растению.
И кое-что ещё.
Канавка — узкая, сантиметров пять шириной, вырубленная в камне. Она шла от скалы к грядке, огибая выступы. Водовод. Наро прорубил желобок, по которому конденсат со стен стекал к корням.
Однако канавка была забита листьями, грунтом, мелкими камешками. Последний месяц никто не чистил. Вода скапливалась у стены, образуя лужицу, и не доходила до растения.
Вот почему пять из шести засохли. Вот почему шестой выживает — он ближе всех к скале, где влаги чуть больше.
Я достал нож и начал расчищать канавку. Грунт поддавался легко, камешки выковыривались кончиком лезвия.
— Дай руку.
Горт присел рядом, и мы работали вместе. Он выгребал мусор пальцами, я расширял канал ножом. Работа мелкая, кропотливая. Через десять минут желобок был чист от стены до грядки.
Вода не появилась мгновенно, но стена была влажной на ощупь: конденсат есть, просто его нужно направить.
— Каждый день, — сказал я, выпрямляясь. — Кто-то должен приходить и проверять канал. Если забьётся, то цветок умрёт.
Горт посмотрел на меня, на канавку, на чахлые побеги.
— Это тот цветок? Белые кисточки, который Наро выращивал?
— Он.
— И он от сердца?
Я не ответил. Прошёлся по площадке, осматривая мёртвые кусты. Стебли — полная труха. Но корни… Ковырнул землю у основания ближайшего остова. Корневой ком выдернулся легко — серый, ломкий. Понюхал — ничего, только запах сухой глины.
Второй куст, третий — то же самое.
Четвёртый был чуть иначе. Корень плотнее, темнее. Запах едва уловимый, но был.
[АНАЛИЗ: Сухой корень Тысячелистника. Активные соединения: следовые количества (11–14 % от живого корня). Хранение: сухое, тёмное место]
Не полноценное сырьё, но и не пустой каркас.
Я собрал все пять корневых комков в тряпку. Горт смотрел молча.
— Зачем мёртвые-то? Они ж сухие.
— Иногда в сухом остаётся что-то полезное.
Он не понял, но не стал спрашивать. Просто забрал тряпку из моих рук и засунул за пазуху.
Мы провели на Белых Камнях ещё минут двадцать. Я осмотрел каждый уголок площадки, запоминая: где скапливается влага, где свет падает ярче, где грунт плотнее. Наро выстраивал эту систему годами. Камни не просто лежали — они были уложены под определённым углом, чтобы направлять конденсат в канавку. Щели между ними засыпаны мелким гравием для дренажа. Перегной внесён слоями — видел разницу в цвете грунта на срезе.
Не травник, а какой-то инженер.
Живой куст получил последнюю порцию воды из фляги — немного, чтобы не залить ослабленные корни. Я утрамбовал землю вокруг стеблей, убрал сухие листья.
— Идём.
Горт кивнул. На обратном пути он шёл рядом, не забегая вперёд.
Обратный путь дался тяжелее.
Овраг казался глубже, чем в первый раз. Спуск — ещё куда ни шло, я цеплялся за корни, контролируя каждый шаг. Но подъём на другую сторону выжал остатки сил. Руки тряслись, колени подгибались. На середине склона пришлось остановиться, упереться лбом в шершавый корень и ждать, пока мир перестанет плыть.
Горт лез выше, но постоянно оглядывался. Когда я замирал, он замирал тоже.
На краю оврага я сел прямо на землю. Ноги гудели, грудина ныла тупой болью. Не эпизод, а просто усталость, но грань между ними становилась всё тоньше и тоньше.