Он ушёл.
Я остался один.
Тишина дома Наро. Знакомый запах трав, сухого дерева и пыли. Полки с банками, черепки на столе, стопка пластин в углу. Свет кристаллов за окном.
Не тот свет, не тот спектр. Но и сейчас это не важно — сейчас важен побег на столе и рецепт в голове.
Я взял нож и разрезал побег на четыре фрагмента, каждый длиной с мизинец. Два оставил в мокрой тряпке, два положил в горшок.
Потом взял ступку и пятый сухой корень — тот, что плотнее и темнее остальных. Начал растирать. Корень крошился неохотно, волокна скрипели о камень. Через пять минут вышел грубый порошок, бурый, с резким горько-сладким запахом.
Вода в котелке начала прогреваться. Я подождал и опустил палец — тёплая, но не горячая. Рано.
В прошлом я знал: активные вещества растений — алкалоиды, гликозиды, флавоноиды, разрушаются при разных температурах. Кипяток убивает большинство из них. Для экстракции нужен медленный нагрев: шестьдесят-семьдесят градусов, не выше. Как отвар шиповника, который бабушка готовила в термосе.
Термометра нет. Импровизация.
Снова палец в воду. Горячо, но терпимо. Если держать три секунды — жжёт, но не обжигает. Примерно пятьдесят пять. Чуть-чуть подождать.
Ещё минута. Палец обжёгся через секунду. Шестьдесят с лишним. Пора.
Залил горячую воду в горшок на два фрагмента побега. Запах ударил сразу — горько-сладкий, густой, в десять раз сильнее, чем от сухого корня. Живое растение отдавало сок, как перерезанная вена отдаёт кровь.
Подвинул горшок к краю очага — туда, где жар слабее. Нужно держать температуру стабильной: не давать остыть, не давать перегреться. Баланс. Как при операции на сердце, когда перфузионист держит температуру крови в аппарате, градус в градус.
Ждал.
Через десять минут вода изменила цвет — прозрачная стала зеленоватой, потом бурой. Запах усилился, к горечи добавилась сладкая нота.
Добавил порошок сухого корня. Размешал палочкой по кругу, как учили в институте при приготовлении лабораторных растворов. Порошок не растворился полностью — часть осела на дно, но жидкость потемнела. Бурый стал тёмно-янтарным.
Не «цвета молодого мёда», как писал Наро. Темнее. Мутнее. Концентрация ниже, чем нужно — свежего материала слишком мало, сухой корень слишком слабый.
Полложки Мха — последняя добавка. Я высыпал отмеренную порцию в горшок. Бурые волокна разбухли, впитывая жидкость. Цвет чуть посветлел, Мох работал как стабилизатор, связывал компоненты.
Фильтрация. Достал прокипячённую тряпку, натянул на второй горшок. Перелил отвар. Жидкость просачивалась медленно, оставляя на ткани рыхлый зернистый осадок. Выжал тряпку — ещё несколько капель.
Результат: треть горшка мутноватой жидкости цвета тёмного мёда.
[АНАЛИЗ: Сердечный Настой (экспериментальный). Концентрация активных веществ: 23 % от терапевтической. Прогнозируемый эффект: кратковременная стабилизация ритма (8–16 часов). Токсичность: низкая (2 %). Объём: 1 доза]
Я смотрел на горшок. Тёмная жидкость маслянисто блестела в свете очага. Всё, что у меня было — это два фрагмента свежего побега, один сухой корень, полложки Мха. Результатом был глоток зелья, который продлит жизнь на полдня.
Не лекарство — доказательство.
Доказательство того, что рецепт Наро работает. Что свежий материал — это ключ. Что если достать больше, то можно сварить полноценную дозу, и потом ещё одну, и ещё.
Я поднёс горшок к губам.
Тёплое, горькое, с долгим сладковатым послевкусием, которое задержалось на языке и медленно стекло по горлу.
Поставил горшок на стол, откинулся к стене и закрыл глаза.
Ждал.
Минута. Две. Пять. Ничего, кроме тепла в желудке — обычное тепло от горячей жидкости, не больше.
Десять минут. В пальцах лёгкое покалывание, но такое бывало и от Мха.
Пятнадцать.
А потом пришло оно.
Не жар, не покалывание, не спазм — тепло. Мягкое, глубокое, исходящее откуда-то из центра грудной клетки, как будто кто-то положил тёплую ладонь на сердце изнутри и держал.
Пульс изменился. Я почувствовал это прежде, чем приложил пальцы к шее. Удары стали глубже, спокойнее, ровнее. Пропали те микропаузы, к которым привык за последнюю неделю. Пропало ощущение, что мотор вот-вот чихнёт и заглохнет.
Семьдесят два удара в минуту. Я считал дважды, чтобы убедиться. Семьдесят два. Ровные, как метроном. Без экстрасистол, без провалов, без рывков.
Впервые за пять дней.
Я сидел неподвижно и слушал собственное сердце. Считал удары, как хирург считает швы.