Зато знал другое.
Положил обе ладони на грунт. Не для полива, не для проверки, не для какой-то конкретной цели — просто положил, пальцы погрузились в тёплую, влажную землю до вторых фаланг. Компост мягкий, рыхлый, с характерным запахом перегноя, густым и плодородным.
Покалывание пришло через десять секунд — слабое, как будто прикоснулся к шерстяному свитеру в сухую погоду — статический разряд, точечный, отчётливый. Центр левой ладони, потом правой, с задержкой в пару ударов сердца.
Тепло поднялось к запястьям, где я считаю пульс, где кожа тоньше всего и сосуды ближе к поверхности.
Третий раз за четыре дня. Тот же результат, тот же паттерн. Не воображение, не плацебо, не самовнушение.
Контакт с живой почвой активировал что-то в каналах.
Я сидел неподвижно, прислушиваясь к ощущениям. В хирургии перед сложной операцией была привычка: размять пальцы, покрутить кисти, «настроить» руки на точность. Ритуал, за которым стояла физиология — разогрев суставов, улучшение кровотока, снятие мышечного тремора. Здесь работал тот же принцип, только глубже мышечного уровня.
Субстанция Мха, которую я пил каждое утро, медленно пробивала путь по сосудам. Физическая работа, ходьба, копание, перенос корзин, проталкивали её дальше, как давление поршня проталкивает жидкость по шприцу. А контакт с землёй замыкал контур. Заземление. Точка, где внутренняя субстанция резонировала с внешней витальностью грунта и получала отклик.
Покалывание держалось ровно, не усиливаясь. Стена, через которую тело пока не могло пробиться, но и не ослабевало — стабильный сигнал, который я фиксировал, запоминал, откладывал в ту часть памяти, где хранились данные для длинных выводов.
Пять минут. Десять. Свет за спиной сместился ещё на ладонь, и тень от стены накрыла грядку целиком.
Я убрал руки. Стряхнул землю. Тёмные комочки осыпались с пальцев, оставив грязные полосы в складках кожи. Покалывание ушло сразу, как будто выдернули штекер из розетки.
Завтра повторю. И послезавтра. И каждый день, пока контур не укрепится до такой степени, что будет работать без подпорки.
Сейчас у меня другие дела.
Дом Брана стоял на краю среднего круга, у самой стены мастерской Кирены — приземистый, тёмный, с крышей, просевшей на одну сторону. Из щели под дверью тянуло дымом и чем-то мясным — Горт, видимо, принёс матери еду раньше, чем я успел зайти.
Постучал костяшками по косяку. Привычка из прошлой жизни: в больнице стучать перед входом в палату было правилом, которое соблюдали не все, но которое я вбил в свою команду намертво.
Бран открыл и посторонился, пропуская. Внутри тесно, но чище, чем неделю назад. Пол подметён, миски сложены стопкой, ловушки и верёвки убраны в угол. Даже тряпка, которой Бран завешивал окно, была постирана — сквозь неё пробивался свет, мягкий и тёплый.
Алли сидела, опираясь спиной на стену. Подушка из свёрнутой шкуры за поясницей, одеяло на ногах, в левой руке миска с кашей. Ела сама. Ложка двигалась ровно, без промахов, без проливания.
Меньше недели назад эта женщина лежала без сознания с ядом в крови и остановками дыхания.
— Вечер добрый, — сказал я и сел на чурбак у кровати.
Алли кивнула. Доскребла остатки каши, протянула миску Брану, и тот забрал без слов — движение отработанное, из тех, что появляются у людей, живущих бок о бок достаточно долго, чтобы не нуждаться в разговоре.
— Ну, давай поглядим.
Левая рука. Я протянул ей два пальца, указательный и средний. Она сжала — хват уверенный, сильный. Процентов семьдесят от нормы, если прикидывать по земным меркам. Для женщины после нейротоксического поражения — результат, за который в любой неврологической клинике поставили бы галочку «значительное улучшение».
— Больно?
— Не-а. Тянет малость в локте, когда тяжёлое держу.
— Тяжёлое пока не держи. Ложку можно, а кувшин пока рановато.
Правая рука. Я взял её за кисть. Попросил пошевелить пальцами. Большой, указательный, средний вполне себе. Безымянный с задержкой примерно в полсекунды. У мезинца задержка заметнее, амплитуда меньше.
— Чувствуешь вот тут? — я легко надавил на подушечку мизинца.
— Ага. Будто через тряпку щупаю. Не как раньше.
Парестезия. Нерв работает, но проводимость снижена. Прогресс за двое суток: безымянный палец ускорился, мизинец начал двигаться осознанно, а не только рефлекторно. Медленная, упорная реиннервация. Аксоны прорастали заново, миллиметр за миллиметром.
— Ноги, — сказал я.