— Горт, скажи мне кое-что. На Белых Камнях, у расщелины, где вода стекает по скале, ты видел деревья поблизости?
Мальчик наморщил лоб.
— Дерево? Ну да, там одно стоит прямо у края — кривое такое, набок растёт. Половина коры ободрана, а вторая — мохнатая, в наростах каких-то.
— Наросты какого цвета?
— Да обычного — серые. Хотя… постойте-ка. Один был не серый. Ближе к корню, там, где ствол к скале прижимается — голубоватый какой-то. Я ещё подумал — плесень, что ли, но плесень так не блестит.
Голубоватый, блестящий, у ствола, прижатого к скале.
Кристалл, вросший в кору.
— Завтра покажешь мне это дерево. До всего остального.
Горт кивнул. Не спросил зачем — усвоил, что лекарь не просит зря.
— Иди домой, — я хлопнул его по плечу. — Выспись — завтра длинный день.
Он ушёл. Шаги по утоптанной земле, скрип калитки, тишина.
Я вошёл в дом и закрыл дверь. Сел за стол перед черепком с записями.
Тепло за грудиной угасало. Через час-два пульс начнёт сбиваться — вернутся микропаузы, рывки, ощущение мотора, который чихает на каждом третьем такте. Утром сварю вторую дозу из оставшихся фрагментов — ещё десять-двенадцать часов передышки. А потом либо кристалл в коре решит проблему, либо я снова побреду к Камням на своих двоих, с охраной или без.
Достал палочку. Приписал к утренней записи:
«Горт видел голубой нарост на дереве у расщелины — скорее всего, кристалл в коре. Завтра — первый приоритет.»
Ниже, после паузы:
«Алли. Правая стопа. Фасцикуляция большого пальца при стимуляции малоберцового нерва. Единичная. Не озвучивать до подтверждения.»
Положил палочку и посмотрел на стопку пластин в углу, на горшок, в котором утром варился настой, на мокрую тряпку с остатками побега.
Четырнадцать дней. Может, двадцать один. Столько, по записям Наро, длился курс сердечного настоя. Столько мне нужно продержаться на свежем сырье, чтобы дать сердцу шанс окрепнуть. Два фрагмента побега — одна доза. Куст на Камнях — два оставшихся побега, которые нельзя обрезать, иначе растение погибнет.
Тупик.
Глава 13
Горшок прогрелся за семь минут.
Я держал палец над водой, считая до трёх. На счёт «два» кожу начинало покалывать — значит, температура правильная. Вчера передержал, и первая порция вышла темнее нужного. Сегодня снял раньше — едва поверхность задрожала, сдвинул горшок к краю углей.
Два оставшихся фрагмента побега лежали на тряпке, нарезанные тонкими полосками. Я опускал их по одному, с паузой в десять вдохов, как вчера, но добавил один шаг: перед каждым фрагментом бросал щепотку сухого Мха, давал ему раскрыться и только потом клал побег. Логика простая — стабилизатор первым, активное вещество вторым. Мох принимает на себя удар кипятка, смягчает экстракцию, не даёт побегу отдать всё разом и потерять структуру.
Маленькая корректировка, но цвет отвара изменился.
Не бурый, как вчера, а светлее — ближе к тому оттенку, который Наро описывал как «молодой мёд» — прозрачный, с золотистой глубиной. Я поднял горшок к свету, падающему из окна, и покрутил — осадок минимальный, тонкая взвесь на дне, почти невидимая.
[АНАЛИЗ ПРОДУКТА: Сердечный Настой (экспериментальный). Концентрация активного вещества: 27 % от терапевтической нормы. Токсичность: 3 %. Стабильность: удовлетворительная. Изменение по сравнению с предыдущей варкой: +4 %]
Четыре процента. На другой чаше весов — смерть от фибрилляции.
Я процедил настой через двойной слой ткани и выпил в три глотка. Горечь ударила по нёбу, а следом — сладковатое послевкусие, травяное, с нотой, которой нет аналога в земной фармакопее. Тепло разлилось от желудка к рёбрам, оттуда к плечам, к шее, к вискам. Пульс, который за ночь успел сбиться на привычные перебои, медленно выровнялся. Семьдесят четыре. Семьдесят два. Ровные интервалы без пауз и рывков.
Я вымыл горшок и вытер стол. Убрал тряпку с остатками побега — от двух фрагментов осталась горстка мокрой зелёной кашицы, негодной ни для чего, кроме компоста. Стол пуст. На полке — четыре сухих корня, бесполезных без катализатора из свежего сырья. Пустая склянка из-под экстракта Жнеца. Огарок свечи.
Стук в дверь.
— Открыто.
Горт вошёл, отряхивая росу с рукавов. Лицо умытое, волосы мокрые — плескался у бочки. За ночь он вытянулся, или мне так казалось. Скулы обозначились резче, плечи раздались. Две недели тяжёлого труда сделали с его телом то, чего год деревенского безделья не смог.