Плюс двенадцать процентов не потому что сырья больше, а потому что каждая часть работает по назначению. Как пролонгированный и быстрый инсулин — две формы одного вещества, два инструмента для двух задач.
Я допил лёгкую фракцию до дна. Тяжёлую перелил во флягу и заткнул пробкой — аварийный запас.
На полке, за горшком с кустом, лежали четыре сухих корня, бесполезные без свежего катализатора, но теперь, когда куст давал прирост, а фракционирование удваивало отдачу, я мог начинать считать.
Один свежий лист раз в семь-десять дней. Один лист — одна варка, две фракции. Лёгкой хватает на полтора дня поддержания. Тяжёлая не более, чем резерв.
Не изобилие, но и не нуль.
Горт пришёл к полудню. Я сидел на крыльце, подставив лицо медному свету кристаллов, которые тускло горели в кронах наверху, и рассматривал свои руки — чистые, розовые. Тремора нет уже второй день.
— Лекарь, — он запыхался, и по тому, как дёргался уголок его рта, я понял: что-то случилось. — Кирена зовёт. У неё в доме мальчонка тот рыжий, что вечно по кустам шастает. Плохо ему.
— Что именно?
— Живот, говорит. Лежит, не встаёт. Ревёт. С утра ещё, а сейчас перестал реветь, и это, Кирена говорит, хуже.
Перестал кричать от боли — либо стало легче, либо силы кончились. Второе вероятнее.
Я встал, заткнул флягу с тяжёлой фракцией за пояс — привычка. Аварийный запас должен быть при себе.
До дома Кирены две минуты быстрым шагом. Она встретила у порога, руки сложены на груди, лицо каменное, но в глазах беспокойство, которое она прятала за привычной невозмутимостью.
— Заходи, Лекарь. Сама не знаю, чем помочь, а Наро учил от живота только полынный настой, да он не берёт.
Внутри было жарко, печь топили с утра. На лавке у стены лежал мальчишка — лет шесть, может семь. Рыжий, конопатый, босой. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают живот. Губы синеватые, на лбу испарина. Глаза полузакрыты, но не спит, время от времени тихо постанывает на выдохе.
Рядом на табурете сидела женщина — молодая, худая, с тёмными кругами под глазами. Держала мальчишку за руку и смотрела на меня так, как смотрят на человека, от которого ждут чуда.
— Как давно? — спросил я, присаживаясь на край лавки.
— С ночи, — женщина говорила тихо, сипло. — Проснулся, стал жаловаться. Думала, объелся, само пройдёт. А к утру хуже стало, живот раздуло.
— Рвота была?
— Нет. Я думала, может, надо бы… но он не хочет.
— Что ел?
Женщина открыла рот и закрыла. Посмотрела на Кирену. Та вздохнула.
— Грибы сырые. Со старого пня у южной стены, за частоколом. Я ему сколь раз говорила, не лезь туда, на тех пнях одна дрянь растёт. Разве ж послушает.
— Какие грибы? Цвет, форма?
Кирена нахмурилась.
— Буренькие такие, шляпка плоская, снизу пластинки рыжие. Склизкие. Мы их не берём никогда — от них скотина дохнет.
Не бледная поганка — при ней картина другая, и сроки. Скорее всего, местный аналог строчка или сатанинского гриба. Гемолитические токсины, раздражение ЖКТ, возможно, гепатотоксический компонент. Но если с ночи прошло шесть-семь часов и мальчишка всё ещё в сознании, печень держит, вот только это временно.
Я положил руку на живот. Ребёнок дёрнулся, застонал.
— Тихо, парень. Полежи спокойно.
Левая половина твёрдая, напряжённая — защитная реакция брюшины. Правая чуть мягче. Я надавил под рёбрами справа, где печень. Ребёнок не вскрикнул, не согнулся — не увеличена, край ровный. Симптомов перитонита нет — ни доскообразного напряжения, ни рвоты с желчью.
Гастроэнтерит токсический. Яд всосался частично, основная масса сидит в желудке и верхних отделах кишечника. То, что рвоты не было, очень плохо — значит, яд продолжает проникать в кровь.
— Его вырвать нужно, — сказала женщина, будто прочитав мои мысли. — Я пыталась, воду давала, палец в рот совала — не идёт.
— Вода не поможет. Нужен адсорбент.
Три пары глаз уставились на меня — Кирена, женщина, Горт. Одинаковое выражение: «Ад-что?»
— Вещество, которое свяжет яд внутри и не даст ему пройти дальше в кровь. Вытянет на себя.
— Трава какая?
— Нет. Уголь.
Кирена моргнула.
— Уголь? Из печки?
— Из печки. Два куска остывших, прогоревших дотла. Чёрных, лёгких, без головешек. Есть?
Кирена молча повернулась к печи, открыла заслонку, порылась кочергой. Достала два куска — пористых, невесомых, рассыпающихся в пальцах. То, что надо.