— Варган.
— Чего?
— Они уйдут? Если добычи тут не будет, уйдут дальше?
Он долго молчал, потом сплюнул в сторону.
— Может, если в лесу хватает дичи. Но дичь мигрирует, ты замечал? Прыгуны ушли с восточной стороны ещё неделю назад. Олени не заходят южнее Разлома. Тварь сжирает всё вокруг, а потом ищет новое кормовое место. И знаешь, что самое обидное?
— Что?
— Самая жирная кормовая база в округе — за этим частоколом.
Он хлопнул ладонью по бревну и пошёл к мастерской Кирены, не оглядываясь.
Вечер пришёл незаметно.
Кристаллы в кронах набрали медную яркость, залив частокол и крыши рыжеватым сиянием. Где-то за амбаром стучал топор. Кирена с Варганом меняли гнилые брёвна в южной стене. Тарек носил воду к дому Греты, и каждый раз, проходя мимо моего крыльца, бросал короткий взгляд, будто проверяя, на месте ли я, не исчез ли.
Я вернулся к грядке.
Присел у фундамента, в привычном месте, где земля мягче и теплее от остаточного жара стены. Стянул рукава до локтей. Вдавил ладони в грунт — пальцы вошли до вторых фаланг легко, без усилия.
Покалывание пришло за секунду.
Не за три, как неделю назад, и не за две, как позавчера — за одну. Тело ждало контакта, как ждёт воды пересохшее русло, готовое принять поток мгновенно, всей площадью.
Плечи. Правое.
Теснина. Поток сузился, но не остановился. Я не давил, а наблюдал. Как стоишь у операционного стола, когда ткань сопротивляется скальпелю, и не режешь, а позволяешь лезвию найти слой. Ткань сама раскрывается, если угол правильный.
Плечо пропустило не полностью — я чувствовал сужение процентов на тридцать, но поток не гас, а шёл дальше: через ключицу, по грудине, мимо сердца. Мотор откликнулся одиночным толчком — сильным, уверенным, как рукопожатие.
Солнечное сплетение. Узел. Тепло уплотнилось здесь, стало плотнее, гуще, и на мгновение я ощутил что-то новое, похожее на вращение. Как будто жидкость, попадая в расширение трубы, закручивалась в медленный водоворот, прежде чем пойти дальше. Водоворот длился полсекунды или меньше, и поток хлынул обратно: по рёбрам, к лопаткам, через позвоночник, вниз, к плечам, к рукам, к ладоням.
В землю.
Петля замкнулась. Контур.
Я считал дыхательные циклы. Вдох — два толчка чужого ритма. Выдох — один. Вдох — два. Выдох — один. Медленнее, чем пульс. Глубже. Ритм, который шёл не из моего тела, а через него — снизу вверх и обратно вниз.
Одиннадцать минут, двенадцать. Правое плечо пульсировало, теснина расширялась, как сосуд под нагрузкой. Микроповреждение стенки, восстановление, просвет шире, тот же принцип, что с артериями бегуна, который каждый день добавляет по сотне метров к дистанции.
Тринадцать минут.
Поток начал слабеть. Толчки стали реже, тоньше. Тепло отхлынуло от солнечного сплетения к рёбрам. От рёбер к плечам. Через руки в землю. Растворилось, как растворяется сахар в воде — полностью, без остатка.
Тишина. Руки в земле. Грязные ладони, чёрные ногти. Обычное тело обычного мальчишки, истощённого и больного.
Тринадцать минут, а позавчера было одиннадцать. Плюс два за двое суток. Каналы адаптировались — расширялись, укреплялись, привыкали к нагрузке. Не так быстро, как я бы хотел, но неуклонно, как ризоиды Мха, врастающие в грунт по миллиметру в день.
Я не стал вытаскивать руки сразу — сидел, опустив взгляд на грядку. Три бурых фрагмента Мха на тёмном грунте, политые, влажные, в медном свете кристаллов.
И увидел.
Ризоиды первого фрагмента — белёсые нити на чёрной земле. Четыре штуки, тонкие, едва различимые. Но я видел их ясно, отчётливо, как видят текст в хорошо освещённой книге. Каждая нить отдельно, с мельчайшей тенью по краю, с чуть более тёмным кончиком, вросшим в гумус.
Не просто видел. Они были ярче, чем всё остальное, будто кто-то обвёл их тонкой линией, не светящейся, нет — свечения не было, но контрастной. Живой Мох отличался от мёртвой земли так, как отличается пульсирующая артерия на ангиограмме от окружающих тканей. Живое чуть теплее, чуть ярче. Мёртвое же — тусклее, глуше.
Я моргнул. Эффект не ушёл. Переведя взгляд на пятый фрагмент, увидел то же: слизистая плёнка снизу чуть ярче, чем край шляпки. Живое ядро и мёртвая периферия. Границу между ними можно было провести пальцем.
Шестой фрагмент светился ровнее, целиком. Мох пробудился, и каждая клетка работала. Я видел это не глазами, или не только глазами — что-то добавилось к обычному зрению, как добавляется ультрафиолетовый фильтр к камере, показывая то, что невидимо в обычном спектре.