— Но думаешь, как тот, кто знает, куда резать.
Я не ответил. Варган постоял ещё секунду, глядя на восточный частокол, где за брёвнами начинался лес, полный запахов и следов.
— Завтра начну копать. Место выберу до полудня. Тарека возьму на колья, Кирену попрошу насчёт брёвен. Оленя… — он помрачнел. — Оленей осталось два. Одного забить — на треть подрезать стадо. Но ежели тварь прорвёт стену, стада не станет совсем.
Он ушёл. Шаги затихли за углом, и я остался один.
Поднял руку к свету — пальцы дрожали мелко, едва заметно. Не от холода, а от того, что сердце начинало терять ритм, и каждый удар был чуть неровнее предыдущего.
Два дня. Потом тяжёлая фракция. Потом лист.
Или не лист, а смерть.
…
Ночь легла на деревню тихо. Кристаллы в кронах погасли до тусклого синеватого мерцания, воздух остыл и загустел, пропитавшись запахом сырой коры и далёкого дыма.
Я сидел у грядки. Привычная поза: спина к фундаменту, ноги скрещены, ладони вдавлены в грунт по запястья. Земля была тёплой от дневного жара стены, мягкой, податливой — пальцы ушли легко, как в тесто.
Тело ныло. Виски пульсировали в такт неровному сердцу, и под рёбрами ворочалась тупая тяжесть, от которой хотелось сгорбиться.
Но я заметил некоторую закономерность — каждый раз, когда лекарство уходило, каналы пропускали поток легче. Не намного, а лишь на небольшую долю, как будто тело, потеряв костыль, инстинктивно тянулось к тому единственному, что ещё могло дать опору. Медленный, глубокий ритм под ногами, который я начал чувствовать неделю назад и который с каждым сеансом становился отчётливее.
Покалывание пришло мгновенно.
Ладони вспыхнули теплом, и оно рванулось вверх не постепенно, а волной. Предплечья, локти, плечи. Правое сопротивлялось — привычная теснина, но сегодня ощущение было другим: не стена, а дверь с разболтанными петлями. Поток давил, дверь скрипела, подавалась. Я не форсировал — ждал.
Проскочило.
Тепло залило грудину, коснулось сердца, и мотор отозвался толчком — глубоким, медленным, чужим, как будто бы это ритм земли. Шестьдесят ударов в минуту вместо восьмидесяти двух. Как будто кто-то положил ладонь на беснующееся колесо и придержал.
Солнечное сплетение. Узел. Тепло уплотнилось, стало вязким, и водоворот завертелся — медленный, тягучий, как мёд, стекающий с ложки. В прошлые разы он мелькал на полсекунды и исчезал. Сегодня две или все три. Я считал сердечные удары — на четвёртом водоворот ослаб, но не рассеялся, а ушёл глубже, опустился к позвоночнику.
Вниз. Лопатки, поясница. Тепло скатывалось по хребту, разветвляясь к плечам, к рукам. В ладони. В землю.
Петля замкнулась.
Я дышал ровно. Сердце подстроилось, легло в борозду, как колесо телеги в накатанную колею. Боль в висках отступила из центра на периферию, как шум, к которому привык.
Считал. Одиннадцать минут, двенадцать, тринадцать. Правое плечо пульсировало, теснина расширялась с каждым проходом, каждая итерация давалась легче предыдущей. Четырнадцать минут — уже рекорд.
Пятнадцать.
Поток начал слабеть. Толчки стали реже, тоньше, тепло отхлынуло от солнечного сплетения к рёбрам. Пора заканчивать.
Я медленно потянул ладони вверх. Пальцы выходили из грунта с мягким сопротивлением — земля не хотела отпускать или мне так показалось.
Тепло не погасло.
Я замер. Прислушался к ощущениям, как хирург прислушивается к тону сердца на мониторе. Петля работала без контакта с землёй. Тепло бежало по рукам, поднималось к плечам, заходило в грудину, скатывалось обратно — медленнее, тише, но шло. Контур замкнулся внутри.
Десять секунд. Пульс ровный — шестьдесят восемь.
Двадцать секунд. Тепло ослабло, как угли, которые перестали раздувать, но петля держалась.
Двадцать пять. Тоньше. Ещё тоньше. Кончики пальцев остывали первыми, как остывают конечности, когда сердце экономит кровоток.
Тридцать секунд. Тепло ушло мягко, как выдох. Петля разомкнулась, и тело стало обычным, тощим, уставшим, больным.
Но тридцать секунд оно работало само, без земли или внешнего источника. Контур замкнулся на собственной инерции, как маховик, который раскрутили и отпустили. Он крутился, замедлялся и остановился.
Вчера было ноль.
Я сидел, прижав ладони к коленям.
Что-то сдвинулось. Тело нашло дорогу, по которой можно идти без лекарства. Тридцать секунд ничтожно мало, минута была бы лучше, десять минут хватило бы, чтобы закрыть провал между дозами, час изменил бы всё.
Но вчера было ноль, а сегодня тридцать.
Я не стал пробовать витальное зрение — слишком устал, и каналы гудели после пятнадцати минут нагрузки, как перетруженные мышцы после подъёма. Но и без зрения я знал: ризоиды Мха ползли в грунт, лист Тысячелистника разворачивался к кристаллу, и где-то за частоколом крупная тварь обходила стену, считая шаги.